Бернард Корнуэлл 
Война Волка

Саксонские хроники – 11

http://litlife.club
«Б. Корнуэлл/Несущий огонь»: группа «Исторический роман»; 2019
Аннотация

Хотя Утред вернул себе фамильную крепость, мирная жизнь по-прежнему недостижима, ему угрожают и старый враг, и новый противник. Старый враг приближается из Уэссекса, где в борьбе династий решится, кто станет новым королем. Новый недруг, норвежец Скёлль, решил стать королем Нортумбрии и ведет за собой армию воинов-волков, которые сражаются как безумцы, словно они и впрямь волки. Утред чувствует себя проклятым, отбиваясь от одного врага и в то же время пытаясь уничтожить другого.
В новом романе «Саксонских хроник», воодушевляющей приключенческой серии, полной мужества, предательств, чувства долга, благородства, любви и сражений, написанной от лица воина, мечущегося между двумя мирами, Утред снова дерется за судьбу Англии.
Одиннадцатый роман из цикла «Саксонские хроники». 

Бернард Корнуэлл
Война Волка

Посвящается памяти Тоби Эди, 
моему агенту и дорогому другу. 
1941–2017 

* * *

Bernard Cornwell
War of the Wolf
Copyright © 2018 by Bernard Cornwell
All rights reserved

© группа "Исторический роман", перевод, 2019

* * *

Географические названия 

Написание географических наименований в англосаксонской Англии отличалось разночтениями, к тому же существовали разные варианты названий одних и тех же мест. Например, Лондон в различных источниках называется Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденкестером и Лундресом.
Без сомнения, у читателей есть свои любимые варианты в том списке, который я привожу ниже. Но я, как правило, принимаю написание, предложенное «Оксфордским словарем английских географических названий» или «Кембриджским словарем английских географических названий». В упомянутых словарях приводятся написания, относящиеся примерно к годам правления Альфреда, 871-899 году н. э., но даже это не решает проблемы. К примеру, название острова Хайлинга в 956 году писалось и «Хейлинсигэ», и «Хэглингейггэ». Сам я тоже был не слишком последователен, прибегая к современному написанию «Англия» вместо «Инглаланд», используя «Нортумбрия» вместо «Нортхюмбралонд» и в то же время давая понять, что границы древнего королевства не совпадали с границами современного графства.
Итак, мой список, как и выбор написания мест, весьма нелогичен:

Беббанбург — замок Бамбург, Нортумберленд 
Беревик — Берик, Нортумберленд 
Брунанбург — Бромборо, Чешир 
Кайр Лигвалид — Карлайл, Камберленд 
Контварабург — Кентербери, Кент 
Дунхолм — Дарем, графство Дарем 
Дифлин — Дублин, Ирландия 
Эофервик — Йорк, Йоркшир (по-датски - Йорвик) 
Фагранфорда — Фэйрфорд, Глостершир 
Острова Фарнеа — острова Фарн, Нортумберленд 
Глевекестр — Глостер, Глостершир 
Хеагостилдес — Хексем, Нортумберленд 
Хибург (вымышленное название) — замок Уитли, Алстон, Камбрия 
Хеден — река Эден, Камбрия 
Хунтандун — Хантингдон, Кембриджшир 
Хвит — Уитчерч, Шропшир 
Иртинам — река Эртинг 
Линдкольн — Линкольн, Линкольншир 
Линдисфарена — Линдисфарн (Священный Остров), Нортумберленд 
Лунден — Лондон 
Мэдлак — река Медлок, Ланкашир 
Мерз — река Мерси 
Меймкестер — Манчестер 
Монез — остров Англси, Уэльс 
Риббел — река Риббл, Ланкашир 
Рибелкастр — Рибчестер, Ланкашир 
Снэланд — Исландия 
Спура (вымышленное название) — римский форт Бёдосвальд, Камбрия 
Суморсэт — Сомерсет 
Тамворсиг — Тамворт, Стаффордшир 
Темез — река Темза 
Тинан — река Тайн 
Юз — река Уз, Йоркшир 
Вивере — река Уивер, Чешир 
Вилтунскир — Уилтшир 
Винтанкестер — Винчестер, Хэмпшир 

Часть первая 
Дикие земли 

Глава 1 

Я не поехал на похороны Этельфлед. Ее погребли в Глевекестре, в одном склепе с мужем, которого она ненавидела.
Ее брат, король Эдуард Уэссекский, на похоронах играл роль главного плакальщика, а когда ритуал завершился и тело Этельфлед замуровали, остался в Глевекестре. Над дворцом спустили странный флаг сестры Эдуарда со священным гусем, и на его месте водрузили уэссекского дракона. Ясней и не скажешь. Мерсии больше не существовало. Все британские земли южнее Нортумбрии и восточней Уэльса стали теперь одним королевством и подчинялись одному королю. Мне Эдуард прислал вызов. Он требовал, чтобы я приехал в Глевекестр и принес ему клятву верности за мои земли, что располагались там, где некогда была Мерсия. Вызов был подписан именем Эдуарда, за которым следовали слова «Anglorum Saxonum Rex — король англов и саксов». Я сей документ проигнорировал.
Спустя год пришло второе послание, на этот раз подписанное и скрепленное печатью в Винтанкестере. В нем говорилось, что милостью Божией земли, дарованные мне Этельфлед Мерсийской, теперь конфискованы в пользу епископа Херефорда, который, как уверял пергамент, использует мои земли во славу Божию.
— Это значит, у епископа Вульфхеда станет больше серебра на шлюх, — сказал я Эдит.
— Может, тебе следовало поехать в Глевекестр? — предположила она.
— И поклясться в верности Эдуарду? — Я с омерзением произнес это имя. — Никогда. Мне не нужен Уэссекс, да и он во мне не нуждается.
— А что же ты станешь делать с владениями? — спросила она.
— Ничего, — ответил я. Да и что я мог поделать? Пойти на Уэссекс войной? Меня злило, что епископ Вульфхед, мой старый недруг, завладел моей землей, но мерсийские земли мне больше ни к чему. Я владею Беббанбургом. Я лорд Нортумбрии, и у меня есть все, чего я хотел. — Почему я должен что-то делать? — проворчал я. — Я стар, и неприятности мне не нужны.
— Ты не стар, — преданно возразила Эдит.
— Я стар, — настаивал я. — Мне уже за шестьдесят. Я уже старик.
— Ты не выглядишь старым.
— Пусть Вульфхед валяет своих шлюх, а мне даст помереть спокойно. Мне нет дела, увижу ли я Уэссекс или Мерсию еще раз.

Однако год спустя я оказался в Мерсии, верхом на Тинтриге, самом горячем моем жеребце, в кольчуге и шлеме, со Вздохом Змея, моим мечом, у левого бедра. Мой слуга Рорик тащил тяжелый, обитый железом щит. Еще девяносто воинов следовали за нами, все в броне и на боевых конях.
— Святый Иисусе, — произнес рядом со мной Финан. Он разглядывал врагов в долине под нами. — Этих ублюдков сотни четыре? — Он помедлил. — Не меньше. А то и пять.
Я не ответил.
Зимний день угасал, сильно похолодало. Дыхание лошадей туманом клубилось меж лишенных листвы деревьев, венчавших пологий склон, откуда мы следили за врагом. Заходящее солнце скрылось за облаками, а значит, ни один предательский лучик света нас не выдаст, отразившись от оружия или кольчуг. Вдалеке справа, расширяясь к морю, серой лентой тянулась река Ди. Внизу под нами стоял враг, дальше — Честер.
— Пять сотен, — прикинул Финан.
— Не думал я опять увидеть эти края, — ответил я. — И никогда не хотел.
— Они разрушили мост, — сказал Финан, вглядываясь вдаль, к югу.
— А ты на их месте что, не разрушил бы?
Враг осаждал Честер. Большая часть войска расположилась к востоку, но дым бивачных костров выдавал, что воинов много и с северной стороны. Река Ди огибала стены города с юга и сворачивала на север, где устье расширялось. Сломав центральный пролет древнего римского моста, враг мог быть уверен, что с юга подмога не явится. Если маленький гарнизон города и сумел бы пробиться через осаду, пришлось бы идти к северу или востоку, где враг сосредоточил главные силы. А гарнизон в городе совсем мал. Мне сказали — правда, это всего лишь слухи — что город удерживают меньше сотни защитников.
Должно быть, Финан думал о том же.
— И пять сотен не смогли взять город? — усмехнулся он.
— Может, ближе к шести? — предположил я. Численность врага прикинуть непросто: в осадном лагере полно женщин, есть и дети, но думаю, Финан занизил оценку. Тинтриг опустил голову и фыркнул. Я похлопал его по шее, потом тронул рукоять Вздоха Змея на удачу. — Не хотел бы я брать эти стены штурмом.
Каменные стены Честера строили римляне, а строить они умели неплохо. Надо полагать, маленьким гарнизоном достойно командуют. Защитники отразили первые атаки, и потому враги осадили город, пытаясь взять измором.
— Так что нам делать? — спросил Финан.
— Ну, мы проделали длинный путь, — ответил я.
— И?
— И теперь будет жаль не влезть в драку. — Я посмотрел на город. — Если то, что нам сказали — правда, то бедолаги в городе уже едят крыс. А этот сброд? — я показал на лагерные костры. — Им холодно и скучно, они здесь уже слишком долго. Им пустили кровь при попытке брать стены приступом, так что сейчас они просто ждут.
Я видел мощные укрепления, которые осаждающие построили у северных и восточных ворот Честера. Эти укрепления охранялись лучшими отрядами, поставленными здесь для того, чтобы не дать гарнизону сделать вылазку или сбежать.
— Им холодно, — снова произнес я, — им скучно, и они ни на что не годны.
— Ни на что не годны? — улыбнулся Финан.
— В основном они из фирда, — сказал я. Фирд — это армия, собранная из крестьян, пастухов, простолюдинов. Они могут быть храбрыми, но тренированный воин, вроде тех девяти десятков, что пришли со мной, гораздо более опасен.
— Ни на что не годны, — повторил я, — и глупцы.
— Глупцы? — переспросил Берг, ехавший позади.
— Здесь нет часовых! Не стоило им позволять нам подойти так близко. Они и понятия не имеют, что мы здесь. Глупость убивает!
— Мне нравится их глупость, — сказал Берг, норвежец, молодой и свирепый, не боящийся ничего, кроме неодобрения своей молодой саксонской жены.
— Часа три до заката? — прикинул Финан.
— Не будем терять времени.
Я развернул Тинтрига, и мы поскакали через лесок к дороге, что вела от брода через реку Мерз на Честер. Дорога будила воспоминания о скачке на бой с Рагналлом и смерти Хэстена. Теперь этот путь вел меня к новой схватке.
Однако на длинном пути по отлогому склону мы не встретили ничего угрожающего. Мы не торопились. Ехали, как путники в конце долгого путешествия — да так и было. Мечи в ножнах, копья на ведомых слугами вьючных лошадях. Враги, наверное, увидели нас сразу же, как только мы спустились с лесистого гребня. Но нас ведь мало, а их так много, и наше беспечное приближение значило, что мы идем с миром. Высокие каменные стены города укрывала тень, но я разглядел стяги, развевающиеся над бастионами. На них был христианский крест, и я припомнил епископа Леофстана, блаженного, но доброго человека, которого Этельфлед избрала епископом Честера. Она укрепила городской форт и поставила там гарнизон, создав оплот против норвежцев и датчан, пересекавших Ирландское море, чтобы поохотиться на рабов в саксонских землях.
Этельфлед, дочь Альфреда и правительница Мерсии. Теперь покойная. Ее тело гниет в холодном каменном склепе. Я представил, как мертвые руки сжимают распятие в сырой темноте могилы, и вспомнил, как эти руки царапали мою спину, когда она извивалась под моей тяжестью.
«Господи помилуй, — твердила она. — Только не останавливайся!»
А теперь она опять привела меня в Честер.
И Вздох Змея снова готов убивать.

* * *

Брат Этельфлед владел Уэссексом. Он не возражал, чтобы сестра правила Мерсией, но после ее смерти повел войско западных саксов к северу через Темез. Он утверждал, что едет на похороны, почтить память Этельфлед, но они остались, чтобы навязать правление Эдуарда королевству его сестры. Эдуард, король англов и саксов.
Те мерсийские лорды, что преклонили колени, получили награду, но некоторые, меньшинство, отвергли западных саксов. Мерсия — земля гордецов. Минули времена, когда король Мерсии был сильнейшим правителем Британии, когда короли Уэссекса и восточной Англии и олдермены Уэльса платили ему дань, когда Мерсия была крупнейшим из всех королевств Британии.
А затем пришли датчане, Мерсия пала, и именно Этельфлед отбила ее обратно, оттеснив язычников на север, построила бурги, защищающие границы. А теперь она мертва, гниет в могиле, и отряды ее брата заполнили стены бургов, король Уэссекса называет себя королем всех саксов, требует серебро, чтобы платить гарнизонам, отбирает земли у обиженных лордов и раздает их своим людям или церкви. Всегда церкви, ведь именно священники проповедовали народу Мерсии, будто пригвожденный бог желает, чтобы Эдуард Уэссекский правил их землями, и сопротивление королю — есть сопротивление богу.
Но страх перед пригвожденным богом не предотвратил мятежа, и битва началась. Сакс против сакса, христианин против христианина, мерсиец против мерсийца и мерсиец против западного сакса. Мятежники сражались под стягом Этельфлед, заявляя, будто она хотела, чтобы ей наследовала дочь — Эльфвинн. Эльфвинн — королева Мерсии! Она мне нравилась, но править королевством она могла с тем же успехом, с каким насадить на копье атакующего кабана. Она была взбалмошной, легкомысленной, красивой и ограниченной. Эдуард, узнав, что племянницу тащат на трон, позаботился запереть ее в монастыре вместе со своей брошенной женой, но все же мятежники размахивали флагом ее матери и сражались во имя Эльфвинн.
Их вел Цинлэф Харальдсон, воин из западных саксов, которого Этельфлед прочила Эльфвинн в мужья. Честно говоря, Цинлэф хотел сам стать королем Мерсии. Он был молод, привлекателен, храбр и, как мне кажется, глуп. Цинлэф намеревался разбить западных саксов, вытащить невесту из монастыря и короноваться.
Но сначала ему пришлось бы захватить Честер. В чем он не преуспел.

* * *

— Похоже, пойдет снег, — заявил Финан, пока мы ехали на юг, в сторону города.
— Поздновато для снега в этом году, — уверенно возразил я.
— Я костьми чую, — Финан поежился, — пойдет с наступлением темноты.
Я усмехнулся.
— Ставлю два шиллинга против.
Он засмеялся.
— Пошли мне, Боже, побольше дураков с серебром! Мои кости никогда не ошибаются.
Финан — ирландец, мой ближайший помощник и лучший друг. Сталь шлема обрамляла старое и изрезанное морщинами лицо с седой бородой. Полагаю, как и у меня. Я смотрел, как он поправляет Душегуб в ножнах. Финан мотнул головой на дым костров осадного лагеря.
— Ну, и что нам делать? — спросил он.
— Отогнать ублюдков от восточной стороны города.
— Их там полно.
Видимо, с восточной стороны Честера собралось почти две трети врагов. Между низких шалашей из веток и дерна густо горели костры. Южнее этих убогих укрытий, у руин древней римской арены, разместилась дюжина роскошных шатров. Остатки старинных стен использовали как доступный источник камня, но всё же они были выше шатров, над которыми в неподвижном воздухе поникли два флага.
— Если Цинлэф до сих пор здесь, — сказал я, — он в одном из шатров.
— Будем надеяться, что мерзавец пьян.
— Или, может, он на той арене, — продолжал я. Громадная каменная арена располагалась снаружи города. Под ее каменными сидениями были вырублены похожие на пещеры углубления. Когда я в последний раз их исследовал, они служили прибежищем для диких собак. — Будь у него хотя капля разума, он ушел бы отсюда. Оставил воинов проследить, чтобы гарнизон вымирал с голода, а сам отправился бы на юг. Там мятежники могут выиграть или проиграть. Но не здесь.
— А у него есть разум?
— Тупой, как репа, — ответил я, и все засмеялись. Несколько женщин с вязанками дров отошли, уступая дорогу. Опустившись на колени, женщины изумленно таращились на меня, пока мы проезжали мимо. Я им помахал.
— Кое-кого из них мы сделаем вдовами, — сказал я, все еще смеясь.
— По-твоему, это забавно?
Я пришпорил Тинтрига и пустил рысью.
— Мы с тобой — два старика, едущие на войну, — сказал я, — вот что кажется мне забавным.
— Разве что ты, — съязвил Финан.
— Ты же мой ровесник!
— Я не дед!
— Возможно, и дед. Ты точно не знаешь.
— Бастарды не в счет.
— Они тоже считаются, — настаивал я.
— Тогда ты, наверное, теперь уже прадед.
Я бросил на Финана строгий взгляд и рявкнул:
— Бастарды не в счет! — отчего он рассмеялся, а потом осенил себя крестом — мы достигли римского кладбища, тянувшегося по обеим сторонам дороги.
Здесь водились призраки, бродили меж замшелых могильных камней с полустертыми надписями, которые могли прочесть только христианские священники, знающие латынь. Много лет назад один священник в пылу рвения принялся сбрасывать с могил камни, объявив их языческой мерзостью. В тот же день он внезапно умер, и с тех пор христиане терпимо относятся к этим могилам, которые, как мне кажется, защищают римские боги. Епископ Леофстан посмеялся, когда я рассказал ему эту историю, и уверил меня, что римляне были добрыми христианами. «Это наш Бог, единственный подлинный Бог поразил того священника», — сказал он. Сам Леофстан тоже умер так же внезапно, как и тот священник, разрушитель могил. Судьба неумолима.
Теперь мои люди растянулись и двигались не цепочкой, но близко друг к другу. Никто не хотел ехать близко к краю дороги — ведь там собираются призраки. В таком длинном и беспорядочном строю мы были уязвимы, но, кажется, враг не считал нас угрозой. Мы обогнали еще нескольких женщин, сгибавшихся под огромными вязанками хвороста, собранного в рощице севернее могил. Теперь до ближайших бивачных костров оставалось недалеко. Вечерний свет угасал, но до сумерек было еще не менее часа. На северной стене города я заметил людей, увидел у них в руках копья и понял, что они увидели нас. Они примут нас за подкрепление, пришедшее на помощь осаждающим.
За старым римским кладбищем я придержал Тинтрига, чтобы мои воины могли подтянуться. Вид этих могил и мысли о епископе Леофстане всколыхнули воспоминания.
— А помнишь Мус? — спросил я Финана.
— О Господи! Да как же я мог забыть? — ухмыльнулся он. — Ты... — начал он.
— Никогда. А ты?
Он покачал головой.
— Твой сын не раз ее объезжал.
Сына я оставил командовать гарнизоном Беббанбурга.
— Он парень везучий, — ответил я.
Мус — на самом деле ее звали Сунгифа — была маленькой, как мышка, и замужем за епископом Леофстаном.
— Интересно, где сейчас Мус? — Я все смотрел на северную стену Честера, пытаясь прикинуть, сколько людей несут стражу на бастионах. — Больше, чем я ожидал, — заключил я.
— Больше?
— Да, людей на стене, — пояснил я. На бастионах я разглядел по крайней мере человек сорок, и понятно, на восточной стороне, где сосредоточена основная масса врагов, их не меньше.
— Может, к ним пришло подкрепление? — предположил Финан.
— Или тот монах ошибся, что меня бы не удивило.
Монах принес в Беббанбург весть об осаде Честера. Конечно, мы уже знали о мятеже мерсийцев и одобряли его. Ни для кого не секрет, что Эдуард, самозваный король англов и саксов, собирался вторгнуться в Нортумбрию, сделав истинным этот высокий титул. Сигтрюгр, мой зять и король Нортумбрии, готовился к нападению и опасался его, а потом пришла весть, что Мерсию рвут на части и Эдуарду теперь не до нас — он дерется за то, чтобы удержать свои земли. Наш ответ очевиден — ничего не предпринимать! Позволить королевству Эдуарда разрываться в клочья, ведь каждый саксонский воин, погибший в Мерсии, означает, что у врагов Нортумбрии будет одним мечом меньше.
Однако я все-таки здесь, под вечерним сумрачным небом начала весны, приехал в Мерсию сражаться. Сигтрюгр был не в восторге от этой идеи, а его жена, моя дочь, — еще более.
— Зачем? — возмутилась она.
— Я дал клятву, — сказал я им обоим, и возражения утихли.
Ведь клятвы священны. Нарушить клятву — значило навлечь гнев богов, и Сигтрюгр нехотя согласился, чтобы я помог осажденному Честеру. Не сказать, чтобы он сильно мог мне помешать — я самый могущественный из его лордов, его тесть и лорд Беббанбурга, и, на самом деле, это мне он обязан своим королевством. Но Сигтрюгр настоял, чтобы я взял меньше сотни воинов.
— Возьмешь больше, — сказал он мне, — и через границу придут проклятые скотты.
Я согласился. Я повел только девяносто воинов и с этими девятью десятками собирался сохранить новое королевство короля Эдуарда.
— Думаешь, Эдуард будет признателен? — спросила дочь, пытаясь найти что-то хорошее в моем странном решении. Она думала, что признательность Эдуарда каким-то образом убедит его отказаться от планов вторжения в Нортумбрию.
— Эдуард подумает, что я глупец.
— Это точно! — воскликнула Стиорра.
— Кроме того, я слышал, что он болен.
— Хорошо, — мстительно сказала она, — наверное, новая жена совсем его измотала.
Что бы тут ни случилось, Эдуард спасибо не скажет, подумал я. Копыта наших коней громко стучали по римской дороге. Мы по-прежнему ехали медленно, чтобы не показаться угрозой. Миновали побитый временем старый каменный столб — говорят, он как раз в одной миле от Девы, как римляне звали Честер. Теперь мы уже оказались среди лачуг и бивачных костров лагеря осаждающих, и народ нас разглядывал. Никто не выказывал беспокойства, часовых не было, никто не бросил нам вызов.
— Да что с ними такое? — проворчал Финан, обращаясь ко мне.
— Они считают, что если подмога придет, так только с востока, не с севера, — ответил я. — Поэтому думают, что мы на их стороне.
— Тогда они идиоты.
Конечно, он прав. Цинлэф, если он еще здесь командует, должен был расставить часовых на всех путях к лагерю, но долгие недели осады сделали всех ленивыми и беспечными. Цинлэф хотел только взять Честер и забывал следить за тем, что происходит у него за спиной.
Финан со своим ястребиным зрением наблюдал за городской стеной.
— Тот монах нам наврал, — усмехнулся он. — На северной стене я насчитал пятьдесят восемь воинов!
Монах, принесший новости об осаде, уверял меня, что гарнизон опасно мал.
— Насколько мал? — спросил его я.
— Не более сотни человек, господин.
Я скептически взглянул на него.
— Откуда ты знаешь?
— Мне сказал священник, господин, — встревоженно ответил монах, назвавшийся братом Осриком. По словам этого монаха, заявившего, что пришел из монастыря в Хвите, о котором я никогда не слышал, это место находилось в нескольких часах ходу от Честера. Брат Осрик рассказал, как к ним в монастырь пришел священник.
— Он умирал, господин! У него случилась колика в животе.
— Это был отец Свитред?
— Да, господин.
Я знал Свитреда. Старик, свирепый и угрюмый священник, которому я совсем не нравился.
— И гарнизон отправил его за помощью?
— Да, господин.
— Почему они не отправили воина?
— Священник может пройти там, где воин не пройдет, господин, — объяснил брат Осрик. — Отец Свитред сказал, что покинул город в темноте и прошел сквозь лагерь осаждающих. Никто его не остановил. Затем он направился на юг, к Хвиту.
— А где он заболел?
— Там же, где он умирал, когда я ушел, господин. — Брат Осрик перекрестился, — на все Божья воля.
— У твоего бога странные желания, — проворчал я.
— Отец Свитред умолял нашего настоятеля отправить кого-то к тебе, господин, — продолжал брат Осрик, — и это оказался я, — закончил он, запинаясь. Он упал на колени, и я заметил уродливый багровый шрам на тонзуре.
— Отец Свитред меня не любил, — сказал я, — он вообще всех язычников ненавидит. И все же послал за мной?
Вопрос сбил брата Осрика с толку, он покраснел и начал запинаться.
— Он... он...
— Он меня оскорблял, — предположил я.
— Оскорблял, господин, еще как оскорблял, — ответил он с облегчением, и я понял, что правильно догадался, просто он не хотел об этом говорить. — Но также он сказал, что ты отзовешься на мольбы гарнизона.
— А письмо у отца Свитреда с собой было? — снова спросил я. — С просьбой о помощи?
— Было, господин, но его стошнило на письмо. — Он скривился. — Отвратительно, господин, кровь и желчь.
— Откуда у тебя шрам? — спросил я.
— Сестра ударила, господин. — Вопрос его явно удивил. — Серпом, господин.
— Сколько бойцов у осаждающих?
— Отец Свитред сказал, что их сотни, господин.
Я помнил, как нервничал тогда брат Осрик, но списал это на испуг от встречи со мной, известным язычником. Должно быть, он решил, что у меня рога и раздвоенный хвост.
— Божьей милостью, господин, — продолжал он, — одну атаку гарнизон отразил, и я молю Бога, чтобы к этому времени он не пал. Они молят тебя о помощи, господин.
— Почему не помог Эдуард?
— У него есть другие враги. Он сражается в южной Мерсии. — Монах поднял на меня умоляющий взгляд. — Прошу тебя, господин. Гарнизону долго не продержаться!
Но вот мы пришли, а они все держались. Теперь мы ехали не по дороге, лошади медленно ступали через осадный лагерь. Самые удачливые воины нашли прибежище в крестьянских домах, построенных еще римлянами. Хорошие каменные строения, правда, крыши за долгие годы разрушились, и теперь на балках торчали неряшливые пучки соломы. Но большинство людей ютилось в жалких шалашах. Женщины поддерживали огонь свежесобранным хворостом, собираясь готовить ужин. Они, похоже, остались к нам безразличны. Они видели и мою кольчугу, и украшенный серебряным навершием шлем, и серебряные узорчатые накладки на сбруе Тинтрига. Они понимали, что я лорд, и почтительно преклоняли колени, когда я проезжал мимо. И никто не посмел спросить, кто мы такие.
Я остановился на открытом месте, с северо-восточной стороны города. Меня удивило, что по пути попадалось совсем мало лошадей. Ведь у осаждающих должны быть лошади. Я собирался угнать их коней, чтобы помешать бегству, а также компенсировать траты на это зимнее путешествие. Но лошадей я увидел не больше десятка. Если у них нет лошадей, значит, у нас преимущество. Я развернул Тинтрига и провел через строй моих воинов, пока не добрался до вьючных лошадей.
— Распаковать копья, — приказал я мальчишкам.
Кожаные веревки удерживали восемь тяжелых тюков. Каждое копье примерно семь футов длиной, с ясеневым древком и острым стальным наконечником. Я дождался, пока развязали тюки, и каждый воин взял оружие. Большинство несли и щиты, но некоторые предпочитали скакать без тяжелых ивовых досок. Враги позволили нам пройти в самую середину своего лагеря и наверняка видели, что мои люди разбирают копья, но по-прежнему ничего не предпринимали, только тупо глазели на нас. Я подождал, пока мальчики свернут кожаные веревки и снова взберутся в седла.
— Мальчики, — сказал я слугам, — скачите к востоку и ждите в поле, пока мы за вами не пришлем. Кроме тебя, Рорик.
Рорик — мой оруженосец, хороший парнишка. Норвежец. Я прикончил его отца, мальчишку взял в плен, и теперь обращался с ним как с собственным сыном — в точности как датчанин Рагнар со мной, когда его люди убили в бою моего отца.
— Кроме меня, господин? — переспросил Рорик.
— Езжай за мной, — сказал я ему, — и приготовь рог. Держись позади меня! И тебе не нужно копье.
Он отодвинул копье от меня подальше.
— Это запасное для тебя, господин, — сказал он. Обманывал меня, конечно, не мог дождаться момента, чтобы пустить оружие в ход.
— Тебя же убьют, идиот, — рявкнул я и подождал, пока мальчики и вьючные лошади не отъедут на безопасное расстояние к краю лагеря.
— Вы знаете, что делать, — скомандовал я воинам, — так что вперед!
И началось.

Рассредоточившись в шеренгу, мы помчались вперед.
От лагеря несло вонючим дымом. Лаяла собака, плакал ребенок. Три ворона пролетели на восток, темные крылья на фоне серых облаков, и я подумал, что это предзнаменование. Я коснулся шпорами боков Тинтрига, и он рванул вперед. Финан скакал справа от меня, Берг слева. Я понял, что они собираются меня защищать, и возмутился. Может, я и стар, но точно не слаб. Я опустил наконечник копья, понукая Тинтрига коленями, склонился в седле и позволил копью скользнуть в плечо воина. Острие скрипнуло о кость, я ослабил хват, и воин обернулся с изумленным взглядом, полным боли. Я не собирался его убивать, хотел просто напугать. Я проскакал мимо, ощутил, как острие копья высвободилось, отбросил его, достал меч и стал наблюдать, как нарастает паника.
Представь себе: тебе холодно, скучно и хочется есть. Быть может, ты ослаб от болезни: весь лагерь провонял дерьмом. Командиры каждый день дурят тебе голову. Если они и знают, как поскорее закончить осаду, то скрывают эти знания. И день за днем стоит мороз, продирающий до самых костей, дров вечно не хватает, хотя женщины каждый день ходят за хворостом. Тебе говорят, что враг голодает, но ведь и ты постоянно голоден.
Льет дождь. Кое-кто пытается ускользнуть и добраться до дома вместе с женами и детьми, но настоящие воины, профессиональные бойцы, обороняющие укрепления у ворот города, патрулируют восточную дорогу. Если им попадается беглец, они тащат его обратно и, если повезет, его выпорют до крови. Твоя молодая жена пропадает в шатрах воинов. Ты думаешь только о доме, и, хотя там тебя ждет бедность и тяжелая работа в полях, это все-таки лучше бесконечного холода и голода. Тебе обещали победу, а получил ты лишь мучения.
А однажды ближе к вечеру, когда облака висят низко, а солнце уходит на запад, появляются всадники. Ты видишь огромных коней, несущих воинов в кольчугах, с длинными копьями и острыми мечами, воинов в шлемах и с головой волка на щитах. Они кричат, копыта грохочут по грязи, твои дети вопят, а жена съеживается, и самый яркий цвет в этот зимний день — не блеск клинков, не серебро шлемов, и даже не золотые цепи на шеях атакующих, а — кровь. Яркая кровь, стремительная кровь.
Неудивительно, что они запаниковали.
Мы гнали их, как овец. Я приказал не трогать женщин и детей, да и большую часть воинов тоже, поскольку не хотел, чтобы мои всадники останавливались. Я хотел видеть бегство врага. Если мы остановимся и начнем убивать, у противника появится время достать оружие, схватить щиты и организовать оборону. Лучше промчаться сквозь шалаши и отогнать врага подальше от сложенных щитов, от копий и топоров. Приказ был рубить на скаку. Мы пришли, чтобы сеять хаос, а не смерть — не сейчас. Смерть еще придет.
Так что мы мчались на огромных боевых конях сквозь лагерь, копыта отбрасывали комья грязи, а копья разили налево и направо. Если кто-то сопротивлялся, то умирал, если бежал, мы гнали его быстрее. Фолькбалд, громадный фриз, выхватил горящую ветку из костра и бросил ее на шалаш. Другие воины последовали его примеру.
— Господин! — закричал мне Финан. — Господин!
Я повернулся и увидел, что он показывает на юг, где воины выбегали из шатров и бежали к неуклюжим укреплениям напротив восточных ворот города. Это были настоящие бойцы, хускарлы.
— Рорик! — проревел я. — Рорик!
— Господин! — он находился в двадцати шагах от меня и поворачивал лошадь, готовясь преследовать троих воинов в кожаных жилетах и с топорами.
— Труби в рог!
Он поскакал ко мне, придержал лошадь, завозился с длинным копьем и попытался достать рог, свисающий с плеча на длинном шнуре. Один из той троицы, увидев, что Рорик повернулся спиной, побежал к нему с поднятым топором. Я только собрался выкрикнуть предупреждение, но Финан уже увидел, что происходит, развернул и пришпорил коня, и нападавший попытался удрать. На Душегубе, мече Финана, сверкнули отблески пламени, и голова нападавшего скатилась с плеч. Тело корчилось на земле, а голова, подпрыгнув, приземлилась в костер. Жир, который тот тип втер в волосы, вытирая руки, вспыхнул ярким пламенем.
— Неплохо для дедули, — сказал я.
— Бастарды не в счет, господин, — откликнулся Финан.
Рорик трубил в рог, трубил снова и снова, и этот мрачный, настойчивый и громкий звук собрал моих всадников вместе.
— Теперь за мной! — закричал я.
Мы ранили зверя, настало время отсечь ему голову.
От нашей яростной атаки люди в основном хлынули на юг, в сторону больших шатров, где, очевидно, находились хускарлы Цинлэфа, и как раз туда мы сейчас скакали, нога к ноге, с опущенными копьями. Шеренга всадников разделялась только объезжая пожары, извергающие искры в подступающую тьму. Выскочив на широкое пространство между жалкими шалашами и шатрами, мы пришпорили лошадей. Все больше людей мелькало между шатрами, один нес флаг, развевающийся на ветру, пока он бежал к укреплениям, установленным для предотвращения вылазок осажденных через восточные ворота. Баррикада состояла всего лишь из перевернутых телег и плуга, но все равно была серьезным препятствием. Знаменосец держал флаг Этельфлед, идиотского гуся с крестом и мечом.
Должно быть, я рассмеялся, поскольку Финан крикнул, перекрывая грохот копыт:
— Что тут смешного?
— Это безумие!
Мы сражались с людьми, дерущимися под стягом, который я защищал всю сознательную жизнь.
— Безумие! Сражаться за короля Эдуарда!
— Судьба преподносит сюрпризы, — сказал я.
— Он тебя отблагодарит? — Финан задал тот же вопрос, что и моя дочь.
— Эта семья не помнит хорошего, — сказал я, — за исключением Этельфлед.
— Может, тогда Эдуард возьмет тебя в свою постель? — усмехнулся Финан, и больше мы не могли разговаривать — я увидел, как знаменосец вдруг свернул в сторону. Вместо того, чтобы скакать к баррикаде, он спешил на юг, к арене, и большая часть хускарлов следовала за ним. Это меня поразило. Числом они нам не уступали, ну, почти. Они могли бы встать в стену щитов, используя баррикаду для защиты с тыла, и нам непросто было бы с ними справиться. Хорошую стену щитов лошади не преодолеют. Они предпочтут свернуть, а не врезаться в стену, то есть, нам пришлось бы спешиться, самим встать в стену и драться щит на щит. Кроме того, могли поспешить на помощь осаждающие с северной стороны, которых мы пока не атаковали, и напасть на нас с тыла. Но вместо этого враг бежал вслед за знаменосцем.
Потом до меня дошло.
Это римская арена.
Я удивлялся, что не видел лошадей, но теперь понял, что осаждающие, видимо, предпочли поместить животных на арене, а не в тонкостенном загоне к востоку. Огромное строение размещалось вне города, на юго-восточном углу, и близко к реке. Оно представляло собой большой каменный круг, пустую площадку в центре окружали скамьи — так римляне наслаждались жестокими представлениями, сражениями воинов и страшных зверей. Центральную часть арены для безопасности ограждала каменная стена — идеальное место для лошадей. Мы поскакали к шатрам, надеясь захватить главарей мятежников, но я крикнул своим воинам, направив их к огромной арене.
В детстве римляне меня удивляли. Отец Беокка, мой наставник, старавшийся сделать из меня доброго христианина, восхвалял Рим как дом Папы, Святого Отца.
Римляне, говорил он, принесли в Британию слово Божие, а Константин, первый христианин, правивший Римом, объявил себя также и императором Нортумбрии. Это не склоняло меня полюбить Рим или римлян, но все изменилось, когда лет в семь или восемь Беокка привел меня на арену в Эофервике.
Я изумленно глядел на ярусы каменных сидений, поднимающиеся до внешних стен, где молотками и ломами люди ломали кладку, чтобы использовать камень для новых зданий растущего города. Скамьи заплел плющ, сквозь трещины в камне пробивались молодые деревца, а сама арена заросла густой травой.
— Это место священно, — сдавленным голосом сказал мне Беокка.
— Из-за того, что здесь бывал Иисус? — спросил я, как сейчас помню.
Отец Беокка отвесил мне подзатыльник.
— Не будь глупцом, парень. Всевышний никогда не покидал Святую землю.
— Мне кажется, ты говорил, что однажды он посещал Египет.
Он снова шлепнул меня, пытаясь скрыть смущение от того, что я его поправил. Он не был злым человеком, и я, кстати, любил Беокку, хотя мне и нравилось его дразнить, что было легко, ведь он был уродливым калекой. Это нехорошо, но я был ребенком, а дети — жестокие чудовища. Со временем я понял, насколько Беокка честен и несгибаем, поскольку его высоко ценил король Альфред, отнюдь не глупец.
— Нет, мой мальчик, — сказал тогда Беокка в Эофервике, — это место свято, потому что здесь христиане страдали за веру.
Запахло интересной историей.
— Страдали, отче? — серьезно спросил я.
— Их казнили кошмарными способами, просто ужасающими!
— Как, отче? — спросил я, пытаясь скрыть интерес.
— Некоторых скормили диким животным, некоторых распяли, как нашего Спасителя, других сожгли заживо. Женщин, мужчин, даже детей. Их крики освятили эти места. — Он перекрестился. — Римляне были жестокими, пока не увидели свет Христа.
— А после этого перестали быть жестокими, отче?
— Они стали христианами, — уклончиво ответил он.
— И потеряли из-за этого свои земли?
Он снова шлепнул меня, но не зло и не сильно. Однако Беокка посеял во мне сомнения. Римляне! Мальчишкой я восхищался их силой. Они явились издалека, но завоевали нашу землю. Конечно, тогда она еще не была нашей, но для них оставалась далекой чужбиной. Воины и победители, они казались ребенку героями, а презрение Беокки лишь добавило им героизма в моих глазах.
До гибели отца, пока меня не усыновил датчанин Рагнар, я считал себя христианином, но никогда не мечтал стать христианским героем, стоящим перед диким зверем на разрушающейся арене Эофервика. Нет, я хотел сражаться на этой арене, хотел поставить ногу на окровавленную грудь поверженного воина, и чтобы тысячи зрителей мне аплодировали. Я был ребенком.
Теперь, старый и седобородый, я все еще восхищался римлянами. Да и как иначе? Мы не могли ни построить арену, ни сделать такие же крепостные валы, какие окружают Честер. Наши дороги — это грязные тропы, а их — мощеные камнем и прямые, как копье. Они возводили храмы из мрамора, мы же строим деревянные церквушки. Наши полы — из утоптанной земли и тростниковых циновок, их полы выложены чудесной замысловатой мозаикой. Они украсили эту землю чудесами, а мы, забравшие ее, можем только наблюдать, как чудеса разваливаются, или чинить их с помощью бревен и соломы. Да, они были жестокими людьми, но и мы не лучше. Жизнь вообще жестока.
И тут я обратил внимание на пронзительный визг, несущийся от городских укреплений. Я бросил взгляд вправо и увидел бегущих по стене воинов в шлемах. Они пытались от нас не отставать и окликали нас. Визг и вопли казались женскими, но я видел только мужчин, один махнул копьем над головой, как бы призывая нас убивать. Я поднял в ответ копье, и воин подпрыгнул. На его шлеме развевались белые и красные ленты. Он что-то кричал мне, но на таком расстоянии я не разобрал ни слова, понял только, что он нам рад.
Неудивительно, что гарнизон радовался. Враг смят, осада прекращена, и хотя большая часть войска Цинлэфа все еще находилась в лагере, она не выказывала желания сражаться. Воины убегали и прятались. Только хускарлы оказали сопротивление, но теперь отступали к сомнительной безопасности старой арены. Мы догнали парочку отстающих и проткнули их копьями, тела остались лежать, вытянувшись к югу. Другие, более благоразумные, бросали оружие и опускались на колени, униженно сдаваясь. Свет угасал. Красноватый камень арены отражал огонь ближайших костров, придавая каменной кладке кровавый оттенок. Я остановил Тинтрига у въезда в арену, а мои воины, ухмыляясь и ликуя, собрались вокруг.
— Здесь только этот проход внутрь? — спросил меня Финан.
— Как я помню, да, но отправь полдюжины человек на другую сторону, чтобы точно убедиться.
Внутрь, в саму арену, вела арка под многоуровневыми сиденьями, и в угасающем свете дня я разглядел в дальнем конце врагов, переворачивающих телегу, чтобы создать баррикаду. Они с ужасом наблюдали за нами, но я не стал атаковать. Они глупцы, и, как все глупцы, они были обречены.
Обречены, потому что сами себя загнали в капкан. На самом деле, у арены имелись другие входы, равномерно распределенные по всему строению, только вели они не к месту боев в центре, а к многоуровневым сиденьям. Люди Цинлэфа держали лошадей на арене, и в этом был смысл. Но в отчаянной попытке сбежать они бросились к лошадям и оказались окружены камнем, а выход остался один, и его контролировали мои люди.
Видарр Лейфсон, один из моих норвежских воинов, провел всадников вокруг всей арены, вернулся и подтвердил — к центру арены вел лишь один проход.
— И что теперь, господин? — спросил он, поворачиваясь в седле, чтобы заглянуть в проход. Пар его дыхания клубился в холодном вечернем воздухе.
— Оставим их там гнить.
— Может, они залезут на трибуны? — спросил Берг.
— Возможно.
Центр арены отделяла стена чуть выше человеческого роста, чтобы животные не выпрыгнули и не покалечили зрителей. Враги могли взобраться на сиденья и попытаться удрать по проходам, но при этом бросили бы ценных лошадей, а снаружи им все же пришлось бы пробиваться через моих людей.
— Значит, блокируйте каждый вход, — приказал я, — и разведите костер возле каждой лестницы.
Преграды замедлят любую попытку побега, а костры согреют моих часовых.
— А где мы возьмем дрова? — спросил Годрик, юный сакс, мой бывший слуга.
— С баррикады, глупец.
Финан указал на самодельную стену, которую осаждающие возвели, чтобы перегородить дорогу, ведущую от восточных ворот.
И когда дневной свет уже угасал на западе, я увидел, как из города выезжают люди. Восточные ворота открылись, и десяток всадников прокладывал путь через узкий проход между городским рвом и брошенной баррикадой.
— Живо выстройте заграждения! — приказал я своим, а потом развернул уставшего Тинтрига и пришпорил его, направляясь навстречу тем, к кому мы пришли на выручку.
Мы встретились у глубокого городского рва. Я ждал, глядя на приближающихся всадников. Их вел высокий молодой воин в кольчуге и прекрасном шлеме, украшенном золотом, которое отливало красным светом далеких костров. Нащечники шлема открыты, и я увидел, что со времен нашей последней встречи он отрастил бороду. Черная и коротко стриженая, она делала его старше. Я знал, что ему двадцать пять или двадцать шесть. Я точно не помнил, когда он родился, но теперь он стал мужчиной в расцвете сил, красивым и уверенным.
Кроме того, несмотря на все мои старания его переубедить, он остался пламенным христианином — на груди, раскачиваясь над блестящей кольчугой, висел большой золотой крест. Еще больше золота было на ножнах и лошадиной сбруе, темный плащ удерживался на плечах золотой пряжкой, край шлема был украшен тонким золотым обручем. Молодой человек осадил коня рядом со мной, потрепал шею Тинтрига, и я увидел, что поверх тонких кожаных черных перчаток он носит два золотых кольца. Он улыбнулся.
— Ты последний, кого я ожидал здесь увидеть, господин.
Я выругался. Кратко, но грубо.
— Считаешь, так подобает приветствовать принца? — вкрадчиво поинтересовался он.
— Я должен Финану два шиллинга, — объяснил я.
Потому что прямо на моих глазах начался снегопад.

Одна из привилегий возраста — сидеть в доме и греться у очага, пока стоит ночь и падает снег, а часовые, дрожа от холода, следят за ловушкой, куда враг сам себя загнал. Вот только теперь я сам не уверен, кто загнан в капкан и кем.
— Я не посылал отца Свитреда за помощью, — произнес Этельстан. — Твой монах солгал. А отец Свитред, слава Богу, в добром здравии.
Принц Этельстан — старший сын короля Эдуарда, рожденный прекрасной девушкой из Кента, дочкой священника. Бедняжка скончалась, рожая его и сестру-двойняшку Эдгиту. После смерти прекрасной жены Эдуард женился на девушке из западных саксов, и у него родился новый сын, а Этельстан стал помехой. Он был старшим сыном и наследником, но мать младшего братца желала Этельстану смерти, поскольку он стоял между ее сыном и троном Уэссекса. Поэтому она и ее приспешники распустили слух, будто Этельстан — бастард, а Эдуард так и не женился на прекрасной кентской девушке. На самом деле он женился, но тайно, поскольку отец так и не дал ему разрешения. Спустя годы слух приукрасили — теперь мать Этельстана стала дочерью пастуха, низкородной шлюхой, на которой принц никогда не женился бы. И слуху верили — правда всегда проигрывает необузданной лжи.
— В самом деле! — говорил мне теперь Этельстан. — Мы не нуждались в помощи, я ни о чем не просил.
С минуту я молча смотрел на него. Я любил Этельстана как сына. Годами я защищал его, сражался за него, учил его пути воина, и когда услышал от брата Осрика, что Этельстан в осаде и испытывает затруднения, поскакал на помощь. Не важно, что спасение Этельстана не в интересах Нортумбрии — я поклялся его защищать, и вот я здесь, в большом римском доме, а Этельстан говорит, что не просил моей помощи.
— Значит, ты не посылал отца Свитреда? — переспросил я.
В огне затрещало полено, выбрасывая в темноту яркие брызги. Я вдавил искры ногой в пол.
— Конечно, нет! Он там, — он указал в другой конец зала, откуда за мной подозрительно наблюдал священник с суровым лицом. — Я просил архиепископа Ательма назначить его епископом Честера.
— И ты не отправлял его из города?
— Конечно нет, не было нужды.
Я посмотрел на Финана, и тот пожал плечами. Поднявшийся ветер загонял дым обратно, в огромный зал, часть дома римского военачальника. Крыша была сделана из крепких бревен и покрыта черепицей — уцелело довольно много, хотя какой-то сакс и проделал в ней дыру, чтобы выпускать дым. Теперь свежий ветер задувал клубы дыма обратно, закручивал вокруг почерневших стропил. Сквозь дыры в крыше падали снежинки, некоторые успевали прожить так долго, что долетали до стола, за которым мы ели.
— Значит, ты не просил моей помощи? — снова спросил я у Этельстана.
— Сколько раз повторять? — он подтолкнул ко мне кувшин с вином. — Кроме того, если бы мне понадобилась помощь, чего ради посылать за тобой, когда отцовское войско ближе? Ты все равно не стал бы мне помогать!
— Как это не стал бы? — проревел я. — Я поклялся тебя защищать.
— Но ведь проблемы в Мерсии, — сказал он, — на руку для Нортумбрии, верно?
— Ну да, — неохотно кивнул я.
— Потому что пока мы, мерсийцы, сражаемся друг с другом, — продолжал Этельстан, — мы не можем драться с тобой.
— Ты хочешь с нами драться, мой принц? — спросил Финан.
— Конечно, хочу, — улыбнулся Этельстан, — Нортумбрия во власти язычника, норманна...
— Моего зятя, — грубо оборвал его я.
— ...а судьба саксов, — Этельстан пропустил мои слова мимо ушей, — быть единым народом с единым Богом и единым королем.
— Твоим богом, — проворчал я.
— Другого нет, — ответил он мягко.
Все сказанное имело смысл, кроме чепухи насчет бога, и все это означало, что меня выманили на другой конец Британии с недоброй целью.
— Нужно было оставить тебя гнить здесь, — прорычал я.
— Но ты не оставил.
— Твой дед всегда говорил, что я глупец.
— Мой дед был прав насчет многого, — улыбнулся Этельстан. Его дедом был король Альфред.
Я встал и направился к двери зала, распахнул ее и остановился, глядя на отблеск огней над восточными бастионами. Большая часть — костры осадного лагеря, где люди Цинлэфа укрывались от снега, налетающего с севера. На бастионах пылали жаровни, а укутанные в плащи копейщики несли стражу, наблюдая за напуганным врагом. Самые яркие — огни пары факелов прямо над дверью зала — освещали свежий снег, нападавший возле стен.
Итак, брат Осрик наврал. Мы взяли монаха на юг, но он так надоел нам бесконечным нытьем из-за холода и язв, мешающих ехать в седле, что мы отпустили его в Меймкестере, где, по его словам, его приютит церковь. Вместо этого мне надо было прибить мерзавца. Я вздрогнул, внезапно ощутив ночной холод.
— Рорик, принеси мне плащ!
Брат Осрик солгал. Монах говорил, что у Этельстана меньше сотни воинов. На самом деле их оказалось вдвое больше. Правда, для города размера Честера это довольно небольшой гарнизон, но достаточный, чтобы сдерживать вялые атаки Цинлэфа. Брат Осрик говорил, что гарнизон голодает, а на самом деле их кладовые наполовину заполнены припасами прошлого года. Ложь привела меня в Честер, но ради чего?
— Твой плащ, господин, — произнес насмешливый голос, и, обернувшись, я увидел самого принца Этельстана, который принес тяжелый меховой покров. Он и сам был в плаще. Кивнув стражнику, чтобы закрыл за нами дверь, он остановился рядом и глядел, как мягко и неотвратимо падает снег.
— Я не посылал за тобой, — произнес он, накидывая густой мех мне на плечи, — но благодарю за то, что пришел.
— Так кто отправил монаха? — спросил я.
— Может быть, никто.
— Никто?
Этельстан пожал плечами.
— Возможно, монах знал об осаде, хотел вызвать помощь, но предполагал, что ты ему не поверишь, и выдумал историю про отца Свитреда.
Я покачал головой.
— Он не показался мне таким умным. И он чего-то боялся.
— Ты пугаешь многих христиан, — холодно ответил Этельстан.
Я смотрел на снег, кружащий у угла дома напротив.
— Мне надо в Хвит, — сказал я.
— Хвит? Зачем?
— Монах пришел из тамошнего монастыря.
— Там нет монастыря, — сказал Этельстан, — я бы хотел его построить, но... — он умолк.
— Ублюдок соврал, — разозлился я, — я должен был догадаться.
— Догадаться? Как?
— Он сказал, что отец Свитред пришел с юга. Как так? Мост же разрушен. И зачем посылать Свитреда? Ты бы отправил кого-то помоложе.
Этельстан поежился.
— Зачем монаху врать? Может, он просто хотел вызвать подмогу.
— Вызвать подмогу, — презрительно сплюнул я, — нет, ублюдок хотел выманить меня из Беббанбурга.
— Чтобы кто-то мог на него напасть?
— Нет. Беббанбург не падет. Я оставил командовать сына, и воинов у него вдвое больше, чем требуется, чтобы удерживать эту суровую и неприступную крепость.
— Получается, кто-то хочет, чтобы ты оказался вне Беббанбурга, — решительно сказал Этельстан, — потому что, пока ты там, тебя не достать. А теперь до тебя могут дотянуться.
— Тогда почему мне дали дойти сюда? — спросил я. — Если меня хотели убить, зачем ждали, когда я окажусь среди друзей?
— Не знаю, — ответил он.
Я и сам не знал. Монах солгал, но по неизвестной причине. Ловушка — ясно, что это ловушка, но кто ее устроил и почему — вот загадка. Этельстан потоптался на месте, потом жестом пригласил с ним прогуляться, наши следы стали первыми на свежем снегу.
— И все же, — продолжил он, — я рад твоему приезду.
— Не нужно мне было приезжать.
— Настоящей опасности не было, — согласился он, — и отец весной прислал бы подкрепление.
— Прислал бы?
Принц проигнорировал явное недоверие в моем голосе.
— В Уэссексе все изменилось, — тихо ответил он.
— Новая женщина? — съязвил я, имея в виду новую жену короля Эдуарда.
— И она — племянница моей матери.
Этого я не знал. Я знал лишь, что король Эдуард изгнал вторую жену и снова женился на юной деве из Кента. Теперь его старая жена в монастыре. Эдуард называл себя добрым христианином, а добрые христиане женятся на всю жизнь. Но хорошая плата золотом или землями, без сомнения, убедила церковь, что эта доктрина неправильна и король вправе выкинуть одну женщину и взять в жены другую.
— Выходит, сейчас ты в фаворе, мой принц? — поинтересовался я. — Ты снова наследник?
Он покачал головой. Свежий снег скрипел у нас под ногами. Этельстан вел меня по переулку, который заканчивался у восточных ворот. За нами следовали двое его стражников, но не приближались, чтобы не слушать разговор.
— Мне сказали, отец по-прежнему отдает предпочтение Этельвирду.
— Твой соперник, — с горечью произнес я. Я презирал Этельвирда, второго сына Эдуарда. Вечно всем недовольный, пронырливый кусок скользкого дерьма.
— Мой единокровный брат, — уклончиво сказал Этельстан, — которого я люблю.
— Любишь?
Какое-то время он не отвечал. Мы поднимались по римской лестнице на восточную стену, где часовые грелись у жаровен. Остановились наверху, глядя на лагерь поверженного врага.
— Ты правда любишь этого мелкого говнюка?
— Нам приказали любить друг друга.
— Этельвирд — подлец, — заявил я.
— Он может стать хорошим королем, — тихо сказал Этельстан.
— А я стану следующим архиепископом Контварабурга.
— Это было бы любопытно, — улыбнулся он. Я знал, что он, как и я, презирает Этельвирда, но отвечает так, как велит семейный долг. — Мать Этельвирда, — продолжил он, — сейчас не в чести, но ее семья все так же богата, все так же сильна и поклялась в верности новой жене.
— В самом деле?
— Дядя Этельвирда — новый олдермен. Он встал на сторону Эдуарда и не сделал ничего, чтобы помочь сестре.
— Дядя Этельвирда, — гневно ответил я, — и родную мать продаст в шлюхи, чтобы сделать Этельвирда королем.
— Возможно, — спокойно согласился Этельстан.
Я вздрогнул, хотя и не от холода. Вздрогнул, потому что почуял ловушку в этих словах. Я по-прежнему не понимал, для чего меня выманили через всю Британию, но подозревал, что знаю, кто поставил этот капкан.
— Старый я дурень, — сказал я.
— А солнце восходит каждое утро.
— Мой принц! Мой принц! — прервал нас возбужденный голос. Вдоль крепостной стены бежал воин, чтобы нас поприветствовать. Ростом с ребенка, но в кольчуге, с копьем в руках и в шлеме, украшенном белыми и красными лентами.
— Сестра Сунгифа, — ласково произнес Этельстан, когда вновь прибывший опустился перед ним на колени. Он коснулся рукой в перчатке ее шлема, и она восхищенно улыбнулась в ответ.
— Это лорд Утред из Беббанбурга, — представил он меня. — Сестра Сунгифа, — сказал он уже мне, — собрала отряд из пятидесяти женщин, они стояли на укреплениях, чтобы дать моим воинам отдохнуть и обмануть противника насчет нашей численности. Обман удался!
Сунгифа посмотрела на меня, одарив ослепительной улыбкой.
— Я знаю лорда Утреда, мой принц, — сказала она.
— Конечно, знаешь, — ответил Этельстан, — я вспомнил, ты говорила.
Сунгифа улыбалась так, будто полжизни ждала возможности со мной встретиться. Под кольчугой я увидел серую монашескую рясу и толстый плащ. Я протянул руку и слегка приподнял украшенный лентами шлем, только чтобы увидеть ее лоб, а на нем — красное родимое пятно в форме яблока, единственный изъян одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо знал. Она весело смотрела на меня.
— Рада снова тебя видеть, господин, — скромно сказала Сунгифа.
— Привет, Мус, — ответил я.
Это была Мус, Сунгифа, она же сестра Гомерь, вдова епископа, шлюха и бузотерка.
И, несмотря на ловушку, я порадовался тому, что попал в Честер.

Глава 2 

— Так ты помнишь сестру Сунгифу? — спросил меня Этельстан.
Мы покинули укрепления и выходили из города через восточные ворота, собираясь проверить часовых, охраняющих запертых на арене врагов. Похолодало, снег припорошил ямы, и Этельстан наверняка предпочел бы остаться в тепле зала, но поступал, как должно — разделял со своими людьми тяготы и лишения.
— Сунгифу трудно забыть, — сказал я.
Десяток воинов Этельстана теперь ехал вместе с нами. Не далее четверти мили отсюда находились сотни побежденных врагов, хотя я не ожидал от них неприятностей. Они испуганы и скрылись в самодельных лачугах, ожидая, что принесет утро.
— Удивлен только, что она стала монахиней, — добавил я.
— Она не монахиня, а послушница. Когда не изображает воина.
— Мне всегда казалось, что она снова выйдет замуж.
— Нет, если ее призвание — служение Богу.
— Жаль тратить такую красоту на вашего бога, — рассмеялся я.
— Красота, — произнес он чопорно, — ловушка дьявола.
Костры, что мы разожгли вокруг арены, осветили его лицо, напряженное, почти злое. Он сам начал спрашивать меня о Сунгифе, но теперь стало ясно, что эта тема ему неприятна.
— А как поживает Фригга? — ехидно спросил я.
Я захватил юную Фриггу возле Честера несколько лет назад и отдал Этельстану.
— Она красивая, как я помню, — продолжал я, — я чуть было не оставил ее себе.
— Ты женат, — сказал он осуждающе.
— Но ты — нет, — возразил я, — и время пришло.
— Время для женитьбы еще настанет, — пренебрежительно ответил он, — и к тому же Фригга вышла за одного из моих людей. Теперь она христианка.
«Бедная девочка», — подумал я.
— Но тебе действительно пора жениться, — сказал я. — Ты можешь попрактиковаться с Сунгифой, — поддразнил я его, — она явно тебя обожает.
Он остановился и уставился на меня.
— Какая непристойность! — Он перекрестился. — С сестрой Сунгифой? Вдовой епископа Леофстана? Никогда! Она очень благочестивая женщина.
«Боже на своих дурацких небесах», — думал я, пока мы шли, — «неужели Этельстан не знает ее историю?»
Я никогда не понимал христиан. Я мог понять их убежденность в том, что пригвожденный бог восстал из мертвых, что он ходил по воде и лечил болезни, поскольку все боги умеют творить чудеса. Нет, поражает меня другое. Сунгифа была замужем за епископом Леофстаном, неплохим человеком. Мне он нравился. Он был, конечно, глупец, но святоша, помню, как он рассказывал, что один из пророков бога женился на шлюхе по имени Гомерь.
Я уже забыл, зачем тот пророк взял в жены шлюху, это объяснялось в священной книге христиан. Припоминаю, вроде не потому, что хотел поскакать на ней, это было как-то связано с его верой. И епископ Леофстан, у которого разум иногда бывал как у мухи, решил поступить так же. Он вытащил Сунгифу из какого-то борделя в Мерсии и сделал своей женой. Он торжественно уверял меня, что его Гомерь, как он требовал ее называть, изменилась, покрестилась и ведет жизнь праведницы. Но, когда он не видел, Сунгифа совокуплялась с моими людьми, как безумная белка. Я никогда не говорил об этом Леофстану, но пытался изгнать Сунгифу из Честера, чтобы мои воины прекратили калечить друг друга, сражаясь за ее благосклонность. Я потерпел неудачу, она по-прежнему здесь, и насколько я знаю, все так же весело скачет с ложа на ложе.
Мы шли к залитой светом костров арене, а вокруг вихрился снег.
— Ты знаешь, что до замужества Сунгифа была... — начал я.
— Довольно! — прервал меня Этельстан. Он снова остановился и теперь смотрел рассерженно. — Если ты решил рассказать, что сестра Сунгифа до брака была блудницей — мне это известно! Только ты никак не поймешь, что она увидела всю греховность своей жизни и раскаялась! Ее жизнь — доказательство искупления. Свидетельство всепрощения, какое мог дать только Христос! А ты говоришь мне, что это ложь?
Посомневавшись, я решил не мешать ему верить в то, что он сам избрал.
— Конечно же нет, мой принц.
— Всю жизнь я страдаю от злобных сплетен, — гневно продолжил он, жестом велев мне идти дальше. — Я ненавижу сплетни. Я знаю женщин, воспитанных в вере, благочестивых и добродетельных, но менее праведных, чем Сунгифа! Она славная женщина и вдохновляет всех нас! И за то, чего здесь достигла, она заслуживает небесной награды. Она ухаживает за ранеными и утешает страждущих.
Я чуть было не спросил, каким способом она дарит утешение, но вовремя прикусил язык. Невозможно спорить с благочестием Этельстана, а оно, как я понял, с годами только росло. Я как мог старался его убедить, что старые боги лучше, но потерпел неудачу, и теперь Этельстан становился все больше и больше похожим на деда, короля Альфреда. Он унаследовал и острый ум короля, и его любовь к церкви, но добавил к ним навыки воина.
В общем, он был довольно грозен, и я вдруг понял — если бы я не знал его с детства, а встретил сейчас впервые, он, наверное, мне бы не понравился. Если этот молодой человек станет когда-нибудь королем, думал я, могут сбыться мечты Альфреда о саксонской земле под правлением короля-христианина. Более того, это вполне возможно. А значит, этот юнец, к которому я относился как к сыну, враг Нортумбрии. Мой враг.
— Почему я в итоге всегда сражаюсь не на той стороне? — спросил я.
Этельстан рассмеялся и, к моему удивлению, похлопал меня по плечу, видимо, сожалея о гневном тоне, с каким говорил мгновение назад.
— Потому что ты — сакс в душе, — сказал он, — и еще потому, что, как мы уже говорили, ты глупец. Но глупец, который никогда не станет моим врагом.
— Неужели? — с угрозой спросил я.
— По моей воле — никогда! — он шагал вперед, направляясь ко входу на арену, где под аркой, возле большого костра, столпился с десяток моих воинов.
— Цинлэф до сих пор внутри? — обратился к ним Этельстан.
Берг, ближайший часовой, вопросительно посмотрел на меня, словно спрашивая, следует ли отвечать. Я кивнул.
— Арену никто не покидал, господин, — доложил Берг.
— А мы точно знаем, что Цинлэф здесь? — спросил я.
— Мы видели его два дня назад, — сказал Этельстан, улыбнувшись Бергу. — Боюсь, ночью вы замерзнете.
— Я норвежец, господин, холод меня не беспокоит.
Этельстан рассмеялся в ответ.
— Тем не менее, я пришлю людей вам в помощь. Ну, а завтра… — Он умолк, отвлекшись на Берга, который смотрел куда-то мимо него.
— Завтра мы их убьем, да, господин? — спросил Берг, продолжая глядеть на север, через плечо Этельстана.
— Да, убьем, — тихо сказал Этельстан, — конечно, убьем. — Он обернулся посмотреть, что привлекло внимание Берга. — И возможно, начнем убивать прямо сейчас, — резким тоном добавил он.
Я тоже обернулся — к нам приближалась группа незнакомцев. Одиннадцать воинов — бородатые, в кольчугах, шлемах и плащах. Трое несли щиты с нарисованными тварями, которых я принял бы за драконов. Их мечи были в ножнах. Свет костра отразился в золоте на шее одного из воинов и озарил серебряный крест на груди сопровождавшего их священника. Воины остановились ярдах в двадцати от нас, но священник все шел вперед, пока до Этельстана ему не осталась всего пара шагов, тогда он опустился на колени.
— Мой принц, — произнес священник.
— Встань, встань! Священники не преклоняют передо мной колени! Ты представляешь Господа, это я должен встать перед тобой на колени.
— Чёрта с два, — сказал я, но тихо, так что Этельстан не услышал.
Священник поднялся. К черной рясе на коленях прилипли комья снега. Он дрожал, и, к моему удивлению и еще большему изумлению священника, Этельстан шагнул вперед и набросил ему на плечи свой тяжелый плащ.
— Что привело тебя сюда, отче? — спросил он. — И кто ты?
— Отец Бледод, — ответил тощий священник с жидкими черными волосами. Он был без шапки, борода всклокоченная, глаза испуганные. Он нервно потеребил серебряный крест.
— Благодарю за плащ, господин.
— Ты валлиец?
— Да, господин. — Отец Бледод неуклюже указал на своих спутников. — Это Грифид из Гвента. Он будет говорить с тобой, господин.
— Со мной?
— Ты принц Этельстан, господин?
— Да, — улыбнулся Этельстан.
— Грифид из Гвента, господин, хотел бы вернуться домой, — сказал священник.
— Меня удивляет, — мягко ответил Этельстан, — что Грифид из Гвента вообще покинул свой дом. Или он прибыл в Мерсию насладиться погодой?
Священник, который, похоже, был единственным валлийцем, способным понимать язык саксов, не ответил. Лишь нахмурился, пока одиннадцать воинов смотрели на нас с немой угрозой.
— Зачем он приехал? — спросил Этельстан.
Священник беспомощно махнул левой рукой и смутился.
— Нам заплатили, мой принц, — признался он.
Этот ответ вызвал гнев Этельстана. Валлийцам он, конечно, казался спокойным, но я чувствовал его ярость оттого, что в мятеж Цинлэфа вовлечено и войско Уэльса.
Мерсия и Уэльс всегда враждовали. Они нападали друг на друга, однако Мерсия с ее богатыми полями и щедрыми садами могла потерять больше. Более того, первый воин, убитый мною в стене щитов, был валлийцем, и он пришел в Мерсию, чтобы красть скот и женщин.
В тот день я убил четверых. У меня не было ни кольчуги, ни шлема, только одолженный у кого-то щит и два моих клинка. В тот день я впервые познал радость битвы. Наше маленькое мерсийское войско возглавлял Татвин, настоящий зверь среди воинов, и когда бой закончился, а мост, что мы защищали, был весь залит кровью, он сделал мне комплимент.
— Помоги мне, Боже, — с ужасом сказал он, — да ты же просто дикарь.
Я тогда был подростком, зеленым и плохо обученным, и принял это как похвалу.
Этельстан едва сдерживал гнев.
— Ты сказал, что этот Грифид — из Гвента, — сказал он, глядя на человека, на чьей шее сверкала золотом цепь. — Но ответь мне, отче, разве король Гвента не Артвайл?
— Да, мой принц.
— И король Артвайл решил, что отправить людей сражаться против моего отца, короля Эдуарда, это хорошо?
Отец Бледод по-прежнему выглядел смущенным.
— Золото, господин, заплачено Грифиду.
Ответ показался Этельстану уклончивым. Он задумался, глядя на стоящих в снегу воинов.
— И кто такой этот Грифид из Гвента?
— Родственник Артвайла, — признался священник.
— Родственник?
— Брат его матери, мой принц.
Этельстан на мгновение задумался. Ничего удивительного, что войско валлийцев присоединилось к осаде. Валлийцы — враги Мерсии, и всегда ими были. Король Оффа, правивший Мерсией во времена ее величия, построил стену и вырыл ров, чтобы обозначить границу, и поклялся убить любого валлийца, что осмелится перебраться через стену. Но они, разумеется, осмеливались и, скорее, относились к преграде как к вызову. Мятеж в Мерсии давал валлийцам возможность ослабить старинного врага.
Они были бы просто глупцами, если бы не воспользовались проблемами саксов, и королевство Гвент, расположенное по ту сторону рва Оффы, наверняка надеялось урвать себе земли, если мятежники Цинлэфа одержат победу. Пара мертвых воинов — небольшая цена, если валлийцы получат великолепные пастбища саксов, и понятно, почему король Артвайл заключил сделку с Цинлэфом. Отец Бледод делал все возможное, чтобы обелить своего короля, и Этельстан на него не давил.
— Скажи, — спросил он священника, — сколько воинов привел в Честер Грифид из Гвента?
— Семьдесят четыре, господин.
— Тогда передай Грифиду Гвентскому, — произнес Этельстан, и каждый раз в это имя он вкладывал все больше презрения, — что он и его семьдесят четыре воина могут свободно пересечь реку и убираться домой. Я не стану им препятствовать.
И это, подумал я, решение верное. Нет смысла ссориться с побежденными. Если бы Этельстан предпочел убить Грифида и его валлийцев, что он был в полном праве сделать, весть о резне дошла бы до валлийских королевств и вызвала бы ответный удар. Лучше получить признательность, позволив Грифиду и его людям уползти обратно в свои лачуги.
— Но ехать они могут только с тем, что привезли с собой, — добавил Этельстан. — Если украдут хоть козу — я уничтожу всех!
Отца Бледода угроза, похоже, не напугала. Должно быть, он ее ожидал и, как и Этельстан, понимал, что это просто формальность. Этельстан хотел одного — чтобы чужаки убрались прочь из Мерсии.
— Твои козы в безопасности, господин, — со скрытой насмешкой сказал священник, — а вот сын Грифида — нет.
— А что с его сыном?
Священник махнул рукой в сторону арены.
— Он там, господин.
Этельстан повернулся и посмотрел на арену, ее освещенные кострами и полузасыпанные снегом багровые стены.
— Я намерен, — сказал он, — убить всех, кто внутри.
Священник перекрестился.
— Кадваллон ап Грифид — заложник, господин.
— Заложник! — Этельстан не смог скрыть удивления. — Хочешь сказать, что Цинлэф не доверяет Грифиду из Гвента?
Священник смолчал, но принц и не нуждался в ответе. Сын Грифида явно взят в заложники в качестве гарантии, что валлийские воины не изменят Цинлэфу. А это, подумал я, означает, что Грифид дал Цинлэфу повод для недоверия.
— Сколько воинов из этих семидесяти четырех еще живы? — спросил я.
Этельстану не понравилось мое вмешательство, но он промолчал.
— Шестьдесят три, господин, — ответил священник.
— Вы потеряли одиннадцать человек, штурмуя стены? — спросил я.
— Да, господин, — отец Бледод запнулся. — Мы установили лестницы напротив северных ворот, господин, и взяли башню. — Он имел в виду один из двух бастионов у римских ворот. — Мы выбили сайсов с бастиона, господин.
Он явно гордился тем, чего добились воины Грифида, и имел на это полное право.
— И вас отогнали от ворот, — спокойно отметил Этельстан.
— Да, ты отогнал, мой принц, — ответил священник. — Мы взяли башню, но удержать не смогли.
— И сколько «сайсов» погибло у ворот в бою с вами? — Я воспользовался словом, которым Бледод называл саксов.
— Мы насчитали десять трупов, господин.
— Нет, — сказал я, — сколько людей Цинлэфа погибло вместе с вашими.
— Ни одного, господин, — отец Бледод не скрывал презрения, — ни одного.
Теперь Этельстан понял, куда я клоню. Цинлэф отправил валлийцев в атаку и не поддержал их. Валлийцы сражались, а саксы позволили им погибать, и это вызвало недовольство Грифида и его людей. Они могли бы оказать нам вчера сопротивление, но предпочли не сражаться, поскольку утратили доверие к Цинлэфу и его делу. Этельстан рассматривал воинов, выстроившихся за священником.
— Что может предложить Грифид в обмен на жизнь сына? — спросил он.
Священник отвернулся и заговорил с невысоким широкоплечим воином с золотой цепью на шее. У Грифида из Гвента было хмурое лицо, седая спутанная борода и слепой правый глаз — белый как снег. Щеку пересекал шрам, указывая, куда именно пришелся удар клинка. Разумеется, он говорил на собственном языке, но я услышал горечь в его словах. Наконец, отец Бледод опять обернулся к Этельстану.
— А что принц желает получить от Грифида?
— Я хочу услышать, что он мне предложит, — отвечал Этельстан. — Чего стоит сын Грифида? Серебра? Золота? Лошадей?
За этим снова последовал краткий обмен репликами на языке валлийцев.
— Он не станет предлагать золото, господин, — сказал священник, — но заплатит тебе именем человека, который его нанял.
Этельстан рассмеялся.
— Его нанимал Цинлэф! Мне это уже известно! Ты зря тратишь мое время, отче.
— Это не Цинлэф, — заговорил на корявом английском сам Грифид.
— Конечно, не Цинлэф, — с насмешкой подтвердил Этельстан. — Он просто послал кого-то тебя подкупить. У дьявола всегда находятся злодеи, чтобы сделать его работу.
— Это не Цинлэф, — снова сказал Грифид и добавил что-то на своем языке.
— Это был не Цинлэф, — перевел отец Бледод, — Цинлэф ничего не знал о нас, пока мы не прибыли.
Несколько мгновений Этельстан молчал. Потом протянул руку и осторожно снял свой плащ с плеч отца Бледода.
— Скажи Грифиду Гвентскому, что я сохраню жизнь его сына, и завтра в полдень он может уйти. В обмен на жизнь сына он отдаст мне имя врага, а еще золотую цепь со своей шеи.
Отец Бледод перевел это требование, и Грифид неохотно кивнул.
— Он согласен, мой принц, — сказал Бледод.
— А цепь, — добавил Этельстан, — цепь мы отдадим церкви.
— Задница, — тихо пробормотал я так, чтобы не услышал Этельстан.
— И Грифид Гвентский, — продолжал Этельстан, — пообещает удерживать своих людей от набегов на Мерсию в течение одного года. — Это тоже было принято, хотя я подозревал, что требовать такое бессмысленно. Требовать от валлийца покончить с воровством можно с таким же успехом, как от дождя не литься целый год. — Встретимся завтра, — закончил свою речь Этельстан.
— До завтра, эдлинг, — сказал Грифид, — до завтра.
Он удалился вместе со своими воинами и отцом Бледодом. Снег повалил сильнее, снежинки крутились в свете костров.
— Мне иногда сложно не забыть, — сказал Этельстан, наблюдая, как они уходят, — что валлийцы христиане.
Я улыбнулся.
— В Диведе правит король по имени Хивел. Он бы тебе понравился.
— Я слышал о нем.
— Он славный малый, — сказал я с теплотой и сам удивился своим словам.
— И христианин, — поддразнил меня Этельстан.
— Я же сказал — славный, а не идеальный.
Этельстан перекрестился.
— Завтра мы все должны быть славными, — сказал он, — и сохранить жизнь валлийцу.
И выяснить имя врага. Я был почти уверен, что уже знаю это имя, но все же не наверняка. Я точно знал одно — настанет день, и я убью этого человека. Так что валлиец должен остаться в живых для того, чтобы умер сакс.

Эдлинг, или этелинг — валлийский титул, означающий сына короля и наследника. Грифид из Гвента, которого я принял за вождя клана, возможно, и сам был каким-то мелким королем. Этот титул он использовал, чтобы польстить Этельстану, поскольку никому не известно, кто станет наследником короля Эдуарда. Этельстан — старший сын, но церковь распространяла злонамеренные слухи, что он бастард, и почти все олдермены Уэссекса поддерживали Этельвирда, второго сына Эдуарда, законного безо всяких сомнений.
— Нужно было сделать королем Уэссекса меня, — сказал я Этельстану на следующее утро.
Он поразился. Наверное, еще не полностью проснулся, и ему показалось, что он ослышался.
— Тебя?!
— Меня.
— Но почему?
— Думаю, королем должен быть самый красивый мужчина в королевстве.
Этельстан наконец понял, что я шучу, но был не в настроении веселиться, только фыркнул и пришпорил коня. Он вел шестьдесят воинов, а я — всех своих, кроме тех, что охраняли арену, где нас ждал отец Бледод. Я велел валлийскому священнику присоединиться к нам.
— Как еще мы узнаем мальчишку Грифида? — пояснил я.
Вдалеке слева множество людей Цинлэфа уже уходили на восток вместе с женами и детьми. Я послал Финана с двадцатью воинами распространить весть, что они должны убираться, не то столкнутся с моими воинами, и маленький отряд Финана не встретил сопротивления. По крайней мере, в этой части Мерсии мятеж подавили без боя.
— Отец Свитред, — сказал Этельстан, пока мы наблюдали, как побежденные уходят восвояси, — посчитал, что нужно убить каждого десятого. Он говорит, таково римское правило.
— И почему ты так не сделаешь?
— Думаешь, стоит? — спросил он.
— Нет, — твердо сказал я, — думаю, нужно их отпустить. Большая часть этих людей — не воины. Они простые люди, возделывают поля, растят скот, копают канавы и сажают сады. Это плотники и суконщики, кожевенники и пахари. Они пришли сюда, потому что им приказали, но, вернувшись домой, снова возьмутся за работу. Они нужны твоему отцу. Мерсия ему ни к чему, если станет голодной и бедной.
— От нее мало толку, если она бунтует.
— Ты победил, — ответил я, — и большинство этих людей не отличит мятежа от пердежа. Их сюда привели, так что просто позволь им вернуться домой.
— Отец может с этим не согласиться.
Я усмехнулся.
— Так почему твой отец не отправил подкрепление?
— Он болен, — сказал Этельстан и перекрестился.
Я дал Тинтригу обойти непогребенный труп одного из убитых вчера воинов Цинлэфа. Снег мягким саваном окутал мертвое тело.
— И что не так с королем? — поинтересовался я.
— Беда, — коротко сказал Этельстан.
— И как же это лечить?
Несколько шагов он проехал молча.
— Никто не знает, что у него за болезнь, — наконец заговорил он, — отец растолстел и задыхается. Но, слава Богу, бывают дни, когда ему становится легче. Он еще может ездить верхом, любит охотиться. Он еще может править.
— Проблема, — сказал я, — в том, что старый меч попал в новые ножны.
— Что это значит?
— Похоже, новая жена совсем его заморила.
Этельстан вскинулся, но не стал со мной спорить. Вместо этого он поднял взгляд на прояснившееся за ночь небо. Яркое солнце отражалось от снега. «Быстро растает, — подумал я, — так же быстро, как окончилась осада».
— Полагаю, он ждет, когда погода улучшится, — продолжал Этельстан, — это значит, он скоро придет. И королю не понравится, если мятежники останутся безнаказанными.
— Так накажи их предводителей, — сказал я. Предводители мятежа, по крайней мере, в северной Мерсии, загнали себя в ловушку внутри арены.
— Я так и сделаю.
— И тогда твой отец будет счастлив, — я направил Тинтрига ко входу в арену, где уже ждал Финан.
— Все в порядке? — спросил я.
В полночь Финан со свежими воинами сменил Берга на страже у арены. Этельстан тоже прислал с десяток людей, и они, как и Финан, выглядели замерзшими и усталыми.
Финан сплюнул, выказывая презрение к захваченным на арене врагам.
— Они предприняли одну хилую попытку выбраться. Не перелезли даже через собственную баррикаду. Теперь хотят сдаться.
— На каких условиях? — спросил Этельстан. Он услышал Финана и подъехал ближе, пришпорив коня.
— Изгнание, — лаконично ответил Финан.
— Изгнание? — резко переспросил Этельстан.
Финан пожал плечами, понимая, каков будет ответ.
— Они согласны отдать свои земли и отправиться в изгнание, мой принц.
— Изгнание! — воскликнул Этельстан. — Передай им, что я отвечаю — нет. Они могут сдаться на мой суд, либо пусть сражаются.
— Изгони их в Нортумбрию, — злорадно предложил ему я. — Нам нужны воины. — Я имел в виду воинов, чтобы противостоять неизбежному вторжению, которое поглотит Нортумбрию, когда Мерсия покончит со своими проблемами.
Этельстан меня проигнорировал.
— Как ты с ними разговаривал? — спросил он Финана. — Кричал в проход?
— Нет, мой принц. Ты можешь туда войти, — Финан указал на ближайшую лестницу, ведущую вверх, к многоуровневым сиденьям.
Видимо, на рассвете Финан приказал разобрать баррикаду у входа и провел отряд воинов наверх, к сиденьям арены, чтобы оттуда присматривать за попавшим в ловушку врагом.
— Сколько их там? — спросил Этельстан.
— Я насчитал восемьдесят два, мой принц, — ответил Финан, шагнув вперед, чтобы взять под уздцы лошадь Этельстана. — Внутри могут быть еще несколько человек, которых мы не заметили. И конечно, некоторые из тех, кого мы видели, слуги. Есть и женщины.
— Все они мятежники, — рявкнул в ответ Этельстан.
Он спешился и в сопровождении своих воинов зашагал к лестнице.
— Что он собирается делать? — Финан посмотрел на меня.
— Убить их.
— Но он оставил в живых валлийцев?
— По одному врагу за раз.
Финан обернулся посмотреть, как Этельстан и его воины поднимаются по ближайшей лестнице.
— А он изменился, да?
— Изменился?
— Строгим стал. Помнишь, как он любил посмеяться?
— Он был мальчишкой, — ответил я, — и я пытался научить его вести себя как король.
— Ты хорошо его выучил, господин.
— Чересчур хорошо, — пробормотал я.
Этельстан стал все больше напоминать своего деда, а король Альфред никогда не был мне другом. Я относился к Этельстану как к сыну. Защищал его, когда он был ребенком. Учил его навыкам воина, но за последние несколько лет он окреп и поверил, что судьба ведет его к трону, несмотря на препятствия, которые честолюбцы воздвигают у него на пути. И я знал, что, став королем, Этельстан бросит на Нортумбрию мечи и копья, завоюет нас, потребует от меня присяги и захочет, чтобы я ему повиновался.
— Будь у меня хоть крупица здравого смысла, — сказал я Финану, спешиваясь, — я перешел бы на сторону Цинлэфа.
Он рассмеялся.
— Еще не поздно.
— Судьба неумолима, — ответил я, и это правда. Судьба безжалостна. И жребий решает все. Мы приносим клятвы и делаем выбор, но судьба принимает решение.
Этельстан мой враг, но я поклялся его защищать.
Поэтому я приказал Финану оставаться снаружи арены, объяснил, что делать, а потом последовал вверх по лестнице за своим врагом.

— Бросить оружие, — крикнул Этельстан воинам на арене, — и опуститься на колени!
Он снял шлем, чтобы люди в ловушке безошибочно его узнали. Этельстан обычно коротко стриг темные волосы, но за время осады они отросли, и холодный ветер трепал их, закручивая темно-синий плащ вокруг одетой в кольчугу фигуры. Принц стоял в середине строя неприступных воинов в кольчугах и шлемах, со щитами, на которых изображен знак Этельстана — дракон, изрыгающий молнию. Позади них, на засыпанной снегом скамье, стоял отец Свитред, высоко поднимая над головой деревянный крест.
— Какова будет наша участь? — крикнул мужчина с арены.
Этельстан не ответил, а только посмотрел на него.
Второй человек выступил вперед и встал на колени.
— Какова наша судьба, принц? — спросил он.
— Мой суд, — он ответил голосом столь же холодным, как и засыпанные снегом трупы, мимо которых мы проехали по пути на арену.
Воцарилась тишина. На арене находилась, наверное, сотня лошадей. В основном оседланные, подготовленные для отчаянного прорыва сквозь входную арку, а перед ними, прижимаясь друг к другу, как и лошади, стояли люди Цинлэфа. Я поискал глазами его самого и, наконец, увидел позади толпы, у оседланных лошадей. Высокий и привлекательный. Этельфлед он нравился, и она выбрала его мужем для своей дочери, но если и есть на свете такое место как христианские небеса, и она смотрит с них сейчас вниз, то наверняка одобрит мрачную решимость Этельстана убить Цинлэфа.
— Твой суд, принц? — стоящему на коленях человеку хватило ума именовать Этельстана принцем и спрашивать покорно.
— Это то же самое, что и суд моего отца, — жестко ответил принц.
— Мой принц, — позвал я его тихонько.
Он стоял всего в двух шагах, но сделал вид, что не услышал.
— Мой принц, — позвал я уже громче.
— Тише, лорд Утред, — ответил Этельстан, не обернувшись. Он говорил негромко, но в голосе чувствовалась ярость из-за того, что я посмел вмешаться.
Я хотел сказать, что он должен предложить помилование. Не всем, конечно, и уж точно не Цинлэфу. В конце концов, они мятежники, но скажи сотне человек, что они столкнутся с беспощадным судом, и увидишь сотню отчаянных, которые будут драться, но не сдадутся. Но если некоторые посчитают, что им оставят жизнь, они усмирят остальных, и никто из наших людей не погибнет. Однако пока казалось, что Этельстан не готов к милосердию. Это мятеж, а мятежи разрушают королевства, так что мятежники должны быть окончательно уничтожены.
Отец Бледод подобрался ко мне и встревоженно дергал за рукав кольчуги.
— Сын Грифида, Кадваллон, господин, — сказал он, — высокий безбородый парень в темном плаще.
Он ткнул пальцем.
— Тихо! — рявкнул Этельстан.
Я увел валлийского священника по нижнему уровню, чтобы Этельстан не услышал.
— Здесь половина в темных плащах, — сказал я.
— Рыжий парень, господин.
Он показал, и я заметил высокого юнца с длинными темно-рыжими волосами, собранными на затылке. Он носил кольчугу, но не имел меча, то есть, и в самом деле заложник, хотя теперь это больше не имело значения.
Из всех людей Цинлэфа только один встал на колени, правильно догадавшись, что Этельстан не станет разговаривать, если не выказать ему уважение. Этот человек огляделся и, заметив, что никто из товарищей его не поддержал, начал подниматься.
— Я сказал — на колени, — грозно крикнул Этельстан.
Ответил ему высокий воин, стоявший рядом с Цинлэфом. Он растолкал остальных, выкрикнул боевой клич и метнул в Этельстана копье. Бросок вышел на славу. Копье полетело быстро и точно, но у Этельстана было достаточно времени, и он просто отступил на шаг влево, так что копье ударилось о камни у ног отца Свитреда, никому не причинив вреда. Тем временем Цинлэф и его свита вскочили в седла. Метнули еще несколько копий, но теперь Этельстан и его воины уже спрятались за щитами.
Я взял с собой только двоих — Осви и Фолькбалда. Первый — сакс, гибкий и быстрый как змея, второй — по-бычьи крепкий фриз. Они подняли щиты, и мы с отцом Бледодом укрылись за ними. Я услышал, как в ивовую доску ударил наконечник копья, еще одно копье пролетело над моей головой, потом я выглянул в щель между щитами и увидел, как Цинлэф с десятком человек скачет ко входному проходу. Завал разобрали, и проход выглядел свободным, ведь я велел Финану спрятать воинов по эту сторону прохода, чтобы Цинлэф поверил в возможность побега.
Остальные воины Цинлэфа двинулись за ним в проход, но внезапно остановились, и я понял, что это Финан перегородил выход с арены стеной щитов, как только услышал заварушку. Стена высотой в два щита, ощетинившаяся копьями, так что лошадь не станет на нее бросаться. Некоторые воины Цинлэфа возвращались обратно на арену и опускались на колени, признавая поражение, а горстка упрямцев метнула последние копья в Этельстана и его людей.
— Вниз! — приказал Этельстан и вместе со своими воинами спрыгнул на арену.
— Вытаскивайте валлийца, — приказал я Осви и Фолькбалду, и они тоже спрыгнули вниз.
Фолькбалд приземлился неудачно и теперь, хромая, следовал за Осви. Обороняющиеся находились далеко внизу, и я порадовался, что остался наверху и теперь наблюдал оттуда за боем, который обещал стать быстрым и безжалостным. Когда-то арена была засыпана мелким песком, сейчас же поверхность состояла из смеси песка, конского навоза, грязи и снега, и я подумал, сколько крови впитала арена за долгие годы. Сейчас к той крови добавится новая. Шестьдесят воинов Этельстана встали в стену щитов глубиной в два ряда и начали напирать на запаниковавших мятежников. Сам Этельстан, все еще без шлема, находился в первой шеренге, которая отбросила людей, вставших на колени, ненадолго даровав им жизнь, и врубилась в запаниковавшую толпу у входа в арку.
У мятежников не хватило времени построиться в стену щитов, а редко бывает бойня с таким явным преимуществом, как стена щитов против толпы. Копья замелькали, послышались крики, люди начали падать. В толпе находились и женщины, две скрючились у стены, закрывая голову руками. Другая женщина прижимала к груди ребенка. Лошади без седоков запаниковали и метались по открытому пространству арены, там, где устремился вперед Осви. Он отбросил щит и сжимал в правой руке обнаженный меч. Левой он держал за руку Кадваллона.
Кто-то попытался ему помешать и пырнул мечом в живот, но таких молниеносных воинов, как Осви, нужно еще поискать. Он отпустил валлийца, отклонился вбок так, что меч прошел в паре пальцев от его пояса и нанес ответный удар. Он вспорол врагу запястье. Тот выронил меч, Осви нагнулся, поднял упавший меч, отдал его Кадваллону и резким взмахом разрубил противнику щеку. Враг отшатнулся с полуотрубленной рукой и окровавленным лицом, а Осви снова потянул Кадваллона назад. Теперь к ним присоединился Фолькбалд, его мощная фигура и гигантская секира отпугивали любого желающего им помешать.
Враг был побежден. Его оттеснили от входа в арку, а значит, Финан и его отряд двигались вперед. Все больше и больше сторонников Цинлэфа падали на колени. Их пинком отбрасывали в сторону и велели ждать безоружными в центре арены.
На арене громоздилось немало трупов, и это замедлило продвижение Этельстана, его стену щитов остановил завал из тел, и какой-то всадник пришпорил коня и атаковал самого Этельстана.
Лошадь споткнулась о труп, шарахнулась, и всадник попал секирой по щиту, а потом два копья вонзились в грудь заржавшего жеребца. Лошадь встала на дыбы, всадник завалился навзничь, и его тут же изрубили копьями и мечами. Лошадь тоже упала, продолжая визжать от боли и молотить копытами, пока кто-то не успокоил ее навеки ударом секиры по голове.
— Ты должен быть доволен, отче, — сказал я священнику Бледоду, оставшемуся со мной.
— Что Кадваллон в безопасности? Да, господин.
— Нет, из-за того, что саксы режут саксов.
Он удивленно взглянул на меня и хитро усмехнулся.
— Я рад и этому, господин.
— Первый воин, убитый мною в битве, был валлийцем, — сказал я, и ухмылка исчезла с его лица. — И второй. И третий. И даже четвертый.
— И все-таки саксов ты убил больше, чем валлийцев, господин, — сказал он. — Я правильно понимаю?
— Правильно.
Я сел на каменную скамью. Кадваллон под защитой Осви и Фолькбалда укрылся внизу у внутренней стены арены, а люди Цинлэфа смиренно покорялись, сдавая оружие людям Этельстана. Сам Цинлэф все еще сидел в седле, с щитом и мечом в руках. Его лошадь стояла у входа на арену, в ловушке между стеной щитов Финана и воинами Этельстана. Солнце пробивалось сквозь свинцовые облака, отбрасывая длинные тени на окровавленную землю.
— Говорят, здесь убивали христиан, — сказал я Бледоду.
— Убивали римляне, господин?
— Так мне сказали.
— Но в итоге римляне стали христианами, господин, слава Богу.
Я лишь усмехнулся. Я пытался представить арену до того, как верхние ряды каменной кладки растащили для своих нужд каменщики Честера. Верхний край арены теперь зазубрен, как горный хребет.
— Мы разрушители, разве нет?
— Разрушители, господин? — удивился Бледод.
— Когда-то я сжег половину этого города, — ответил я. Я не забыл пламя, перекидывающееся с крыши на крышу, и густой дым. И по сей день каменные стены на этих улицах покрыты черными полосами. — Но представь, каков был этот город при римлянах.
Отец Бледод не ответил. Он наблюдал за Цинлэфом, которого оттеснили на середину арены, теперь его окружило кольцо копейщиков — люди Финана и Этельстана. Цинлэф развернул лошадь, как будто в поисках выхода. На крупе виднелось клеймо — Ц и Х, Цинлэф Харальдсон.
— Белокаменные дома, — сказал я, — с красными крышами. Статуи и мрамор. Хотел бы я на это посмотреть.
— Рим, наверное, тоже был прекрасен, — сказал Бледод.
— Я слышал, сейчас он в руинах.
— Все проходит, господин.
Цинлэф пришпорил коня к одной стороне окружения, но вперед метнулись длинные копья, со стуком сомкнулись щиты, и ему пришлось свернуть. В руке он сжимал обнаженный меч. Ножны на левом бедре были из красной кожи с маленькими золотыми накладками. Эти ножны и меч — дар Цинлэфу от Этельфлед, последней правительницы независимой Мерсии, и скоро, подумал я, они достанутся Этельстану, который наверняка передаст их церкви.
— Все проходит, — согласился я, — только посмотри на этот город. Весь из соломы и прутьев, грязи и дерьма. Сомневаюсь, что при римлянах здесь воняло, как из выгребной ямы.
Приказ Этельстана заставил кольцо воинов сделать шаг вперед. Кольцо сжималось. Цинлэф продолжал поворачивать лошадь в поисках возможности сбежать, но ее не было.
— Римляне, господин... — начал Бледод и запнулся.
— Что римляне? — спросил я.
Еще один приказ, и кольцо снова сузилось. Копья были направлены на всадника и его клейменую лошадь. Дюжина воинов Этельстана охраняла пленников, отгоняя их в одну часть арены, а мертвецы образовали подобие приливной волны из окровавленных тел у входа.
— Римлянам нужно было остаться в Британии, господин, — сказал отец Бледод.
— Почему это? — спросил я.
Он поколебался и опять ухмыльнулся.
— Потому, господин, что, когда они ушли, пришли сайсы.
— Пришли мы, да.
Мы, саксы, и были «сайсами». Британия никогда не была нашим домом, как, впрочем, и для римлян. Они ее захватили, а потом бросили. Пришли мы и забрали себе.
— А вы нас ненавидите, — заключил я.
— Верно, господин, — Бледод продолжал улыбаться, и я решил, что он мне нравится.
— Но вы же сражались против римлян? Вы же их ненавидели?
— Мы ненавидим всех, кто крадет наши земли, господин, но римляне дали нам христианство.
— И это хорошая сделка, по-твоему?
Он засмеялся.
— Они ушли! Они вернули нам землю, так что спасибо римлянам — мы получили землю и вдобавок истинную веру.
— А потом пришли мы.
— Потом пришли вы, — согласился он, — но, быть может, и вы уйдете?
Настала моя очередь рассмеяться.
— Это вряд ли, отче, уж прости.
Цинлэф постоянно разворачивал лошадь, явно опасаясь нападения сзади. Его щит был выбелен известью, без каких-либо изображений. Украшенный серебром шлем сверкал в лучах зимнего солнца. Длинные волосы, как обычно у датчан, струились по спине. Этельстан опять отдал приказ, и кольцо воинов с копьями тут же сузилось, ряды с оружием и щитами сжимались вокруг Цинлэфа.
— Что сейчас будет, господин? — спросил Бледод.
— Что будет?
— С нами, господин. С людьми короля Грифида.
— Короля Грифида? — изумленно переспросил я. Его королевство, скорее всего, размером не больше деревни, захудалый клочок земли с козами, овцами и кучами дерьма. Королей в Уэльсе — как блох на собаке, хотя Хивел из Диведа, которого я встречал и который мне нравился, поглотил эти жалкие королевства, чтобы построить одно большое. Как Уэссекс поглотил Мерсию и когда-нибудь поглотит Нортумбрию. — Значит, он король?
— До него правил его отец, — ответил Бледод, словно это оправдывало королевский титул.
— Я думал, что король Гвента — Артвайл.
— Верно, господин, Грифид — король рангом ниже Артвайла.
— Так сколько королей в Гвенте? — удивился я.
— Это загадка, господин, как и святая троица.
Цинлэф внезапно пришпорил коня и рубанул мечом. Места для замаха не хватало, но он явно решил, что пробьется через кольцо окружения, хотя и должен был понимать, что надежда эта — отчаянная. Так и случилось. Меч отбили щитом, и внезапно все его противники пустили в ход оружие. Цинлэф попытался снова ударить мечом, но подскочил воин Этельстана и схватил его за руку. Другой выдернул поводья, а третий вцепился в длинные волосы Цинлэфа и потянул назад. Цинлэф упал, лошадь встала на дыбы и заржала, и когда воины расступились, я увидел, что Цинлэфа поднимают на ноги. Он был жив. Пока.
— Твой король Грифид может уйти вместе с сыном, — ответил я Бледоду, — но только после того, как скажет нам, кто его подкупил. Впрочем, в этом нет особой нужды. Я уже знаю.
— Ты еще думаешь, что это Цинлэф?
— Это Этельхельм-младший, — ответил я. — Олдермен Этельхельм.
Который ненавидел и меня, и Этельстана.

Этельхельм-старший скончался в плену, в Беббанбурге. Неловко вышло, поскольку освобождение зависело от уплаты его семьей выкупа. Первая часть того выкупа, золотыми монетами, прибыть успела, но Этельхельм подхватил лихорадку и помер прежде, чем успели доставить вторую.
Его семья обвинила меня в убийстве, но это полная чушь. Зачем убивать человека, приносящего золото? Я был бы рад его убить, но после получения выкупа, а не раньше.
Этельхельм был богатейшим человеком Уэссекса, даже богаче короля Эдуарда, за которого Этельхельм отдал свою дочь. Этот брак сделал Этельхельма столь же влиятельным, сколь и богатым, а также означал, что его внук Этельвирд может стать королем после Эдуарда. Соперником Этельвирда естественным образом был Этельстан, так что нет ничего странного в том, что Этельхельм всячески пытался уничтожить соперника своего внука. А я, как защитник Этельстана, тоже стал врагом Этельхельма. Он сражался против меня и проиграл, стал моим пленником, а затем умер. Мы отправили его тело домой в гробу, и, как мне сообщили, к тому времени, как тело довезли до Вилтунскира, оно раздулось от газов, сочилось мерзкой жидкостью и отвратительно воняло.
Когда-то Этельхельм мне нравился. Он был щедрым, даже великодушным, мы дружили — до тех пор, пока его старшая дочь не вышла за короля и не произвела на свет сына. Теперь старший сын Этельхельма, носивший отцовское имя, тоже стал моим врагом. Он унаследовал титул олдермена Вилтунскира и ошибочно полагал, что я прикончил его отца. Я забрал у его семьи золото — уже достаточная причина для ненависти. И, кроме того, я защищал Этельстана.
Несмотря на то, что король Эдуард изгнал свою вторую жену и взял женщину помоложе, Этельхельм-младший продолжал поддерживать Эдуарда, поскольку надеялся, что племянник станет следующим королем, но поддерживал лишь до тех пор, пока Этельвирд оставался наследным принцем. Если Этельвирд сядет на трон, Этельхельм-младший останется самым могущественным олдерменом из знати Уэссекса, но если королем станет Этельстан, то Этельхельма и его семью ожидают королевская месть, потеря имений и даже изгнание. Такой перспективы более чем достаточно для подкупа валлийского вождя клана, чтобы тот привел в Честер своих свирепых воинов. Если бы Этельстан погиб, у Этельвирда не было бы больше соперника, а семья Этельхельма правила бы в Уэссексе.
Так что Этельхельм-младший имел причину ненавидеть Этельстана, однако меня он ненавидел сильнее — если, конечно, такое возможно. Я не сомневался, что моей смерти он жаждал так же, как и погибели Этельстана. Эту ненависть Этельхельму внушала не только смерть отца, но и судьба младшей сестры, Эльсвит.
Эльсвит захватили вместе с отцом, и после его смерти она решила остаться в Беббанбурге и не возвращаться к семье в Уэссекс.
— Это невозможно, — сказал я ей.
— Почему, господин?
Я вызвал ее, и она стояла передо мной, такая молодая, такая бледная, уязвимая и обворожительно прекрасная.
— Ты не можешь остаться, — я говорил жестко и даже грубо, — потому что я договорился с твоей семьей. Ты возвращаешься домой, как только заплатят выкуп.
— Но выкуп еще не заплатили, господин.
— Твой отец умер, — настаивал я, гадая, почему она совсем не горюет, — так что выкупа не будет. Ты должна уехать домой, как мы и договаривались.
— И твой внук тоже должен уехать, господин? — невинно спросила она.
Я нахмурился, не понимая. Мои единственные внуки, дети дочери, жили в Эофервике. Потом я понял и посмотрел на нее внимательнее.
— Ты беременна? — наконец спросил я.
И тут Эльсвит мило улыбнулась.
— Да, господин.
— Скажи моему сыну, что я его убью.
— Да, господин.
— Но сначала вы поженитесь.
— Да, господин.
Они поженились, в должное время на свет появился ребенок, и, по обычаю нашей семьи, мальчику дали имя Утред. Этельхельм-младший немедля распространил новый слух, что Эльсвит изнасиловали, а потом заставили вступить в брак. Он называл меня Утредом-похитителем и, без сомнения, полагал, что в Уэссексе найдутся люди, готовые поверить лжи про Утреда Язычника. Я считал, что вызовы от Эдуарда, который требовал, чтобы я приехал в Глевекестр и принес клятву верности за свои мерсийские земли, в действительности были попыткой подвести меня под меч мстительного Этельхельма, но чего ради выманивать меня через всю Британию, к Честеру? Он должен был понимать, что я возьму с собой воинов, и единственное, чего он добился бы, так это объединения моих сил с людьми Этельстана, что только усложнило бы для него убийство любого из нас.
Я не сомневался, что Этельхельм-младший совершил измену и нанял войско валлийцев, чтобы убить конкурента своего племянника. Но ему не было смысла заставлять монаха лгать мне, чтобы привести меня через всю Британию к Честеру.
На арене внизу умер первый пленник. Удар меча, отрубленная голова и кровь. Очень много крови. Началась месть Этельстана.

Казнили не всех. Этельстан выказал благоразумие. Он убивал тех, кого считал близким к Цинлэфу, но пощадил самых молодых. Тридцать три человека умерли, всех предали мечу, и я вспомнил день, когда дал Этельстану свой меч и приказал убить человека.
Этельстан тогда был мальчишкой с ломающимся голосом, но я учил его быть королем. Я пленил Эрдвульфа, тоже мятежника. Это случилось неподалеку от Честера, на берегу рва, и я свалил Эрдвульфа — он валялся полуоглушенный в вонючей воде.
— Сделай это быстро, парень, — сказал я Этельстану.
До этого момента он не убивал, но юнцу полезно знать, как это делается, а юнец, который собирается стать королем, обязан уметь отнимать жизнь.
Я вспомнил тот день, глядя, как умирают люди Цинлэфа. Со всех содрали кольчуги и всё хоть сколько-то ценное. Пленники дрожали, а их одного за другим отправляли на смерть. Этельстан, должно быть, тоже вспомнил тот далекий день, потому что поручил казнь самым юным воинам, несомненно, желая, чтобы они выучили урок, полученный им когда-то в том рву: убийство — нелегкое дело. А убийство мечом беззащитных требует решимости.
Ты смотришь им в глаза, видишь их страх, чуешь его. А мужская шея — штука крепкая. Лишь немногие из этих тридцати трех умерли легко. Некоторых изрубили до смерти, и на старой арене снова завоняло так, как, вероятно, воняло, когда римляне заполняли ряды сидений и криками подбадривали сражающихся на песке арены. Запах крови, дерьма и мочи.
Этельстан убил Эрдвульфа достаточно быстро. Он не пытался отрубить мятежнику голову, а Вздохом Змея перерезал Эрдвульфу горло, и ров окрасился красным. Эрдвульф был братом Эдит, а Эдит — теперь моя жена.
Цинлэф умер последним. Я думал, что Этельстан сам его убьет, но он позвал слугу — мальчишку, что в будущем станет воином, и дал ему меч. Руки Цинлэфу связали и заставили опуститься на колени.
— Сделай это, парень, — приказал Этельстан, и мальчишка, замахиваясь мечом, зажмурился. Он попал вскользь по черепу, сбив Цинлэфа на землю и пустив кровь, но едва ли причинив ощутимый ущерб: левое ухо было разрублено пополам, но мальчишке не хватало сил. Священник (с Этельстаном всегда рядом находился священник) стал молиться громче.
— Размахнись еще разок, парень, — приказал Этельстан.
— И не закрывай глаза! — крикнул я.
Чтобы убить Цинлэфа, понадобилось семь ударов. Те из его людей, кого Этельстан пощадил, сейчас приносили клятву новому господину, теперь они стали воинами Этельстана.
Итак, восстание подавлено, по крайней мере, в этой части Мерсии. Фирд, оторванный от своих коров и полей, вернулся домой, оставив позади лишь тающий снег, пепел кострищ и валлийцев Грифида, ожидающих у шатров Цинлэфа.
— Он называет себя королем, — говорил я Этельстану, пока мы шли к шатрам.
— Королевский сан идет от Бога, — ответил Этельстан.
Меня такой ответ удивил. Я хотел немного рассмешить его, но Этельстан, кажется, находился в мрачном настроении после казни.
— Он должен был сказать нам прошлой ночью, что он король, — неодобрительно заметил Этельстан.
— Он стеснялся, — сказал я, — и к тому же просил об одолжении. Да и вообще, мне кажется, он король трех навозных куч, канавы и груды мусора. Вот и все.
— Я все равно обязан его уважать. Он же христианский король.
— Он грязный валлийский вождь, — сказал я, — называющий себя королем, пока не явится кто-то, у кого на две кучки дерьма больше, и не снесет ему башку. И твою башку он бы снес с удовольствием, если бы сумел. Нельзя доверять валлийцам.
— Я и не говорил, что доверяю ему. Просто проявляю уважение. Только Бог наделяет людей королевским саном, даже в Уэльсе.
И, к моему ужасу, Этельстан остановился в паре шагов от Грифида и поклонился.
— Господин король, — произнес он.
Грифиду это понравилось, он ухмыльнулся. Он также заметил своего сына, все еще под охраной Фолькбалда и Осви. Он что-то сказал по-валлийски, но никто из нас не понял.
— Грифид из Гвента просит отпустить его сына, мой принц, — перевел отец Бледод.
— Он обещал сперва выдать имя, — сказал Этельстан, — и свою цепь, и обещал хранить мир в течение года.
Видимо, Грифид понял слова Этельстана, поскольку немедля снял с шеи золотую цепь и протянул отцу Бледоду, а тот, в свою очередь, передал ее Этельстану, который сразу же передал отцу Свитреду. Потом Грифид принялся за рассказ, который отец Бледод очень старался верно перевести на ходу. Рассказ оказался длинным, а суть заключалась в том, что из Мерсии явился священник, переговорить с королем Артвайлом Гвентским, было достигнуто соглашение, золото перешло из рук в руки, Артвайл вызвал своего родича Грифида и приказал ему вести своих лучших воинов на север, к Честеру.
— Король, — перебил рассказ Этельстан, — говорит, что священник пришел из Мерсии?
Это вызвало бурное обсуждение на валлийском.
— Тот священник предложил нам золото, — сказал Этельстану отец Бледод, — много золота! Достаточно, чтобы наполнить шлем, мой принц, и заработать его было просто — прийти сюда и сражаться.
— Я спросил, был ли тот священник из Мерсии, — повторил Этельстан.
— Он был из сайсов, — сказал отец Бледод.
— Выходит, он мог быть и западным саксом? — спросил я.
— Возможно и так, господин, — растерянно согласился Бледод.
— Как звали священника? — спросил Этельстан.
— Стиган, мой принц.
Этельстан повернулся ко мне, но я покачал головой. Никогда не слышал о священнике по имени Стиган.
— Но сомневаюсь, что священник назвался своим именем, — заметил я.
— Значит, это останется загадкой, — мрачно сказал Этельстан.
Грифид продолжал что-то говорить, теперь вроде бы негодуя. Отец Бледод послушал его и смутился.
— Отец Стиган мертв, мой принц.
— Мертв! — воскликнул Этельстан.
— Его подкараулили по пути из Гвента, мой принц. Король Грифид говорит, он не виноват. Зачем убивать человека, который мог принести ему еще больше золота сайсов?
— В самом деле, зачем? — спросил Этельстан.
Он надеялся услышать имя врага? Какая наивность. Он так же хорошо, как и я, понимал, что, скорее всего, виновен тут Этельхельм-младший, но Этельхельм не дурак и постарался скрыть, как вероломно нанял воинов, чтобы сражаться против собственного короля. Поэтому человек, торговавшийся с Артвайлом Гвентским, погиб и унес тайну с собой в могилу.
— Мой принц, — встревоженно спросил Бледод, — а как же сын короля?
— Скажи королю Грифиду из Гвента, — произнес Этельстан, — что он может забрать своего сына.
— Благодарю... — начал Бледод.
— И передай ему, — добавил Этельстан, — что, если он еще когда-либо будет сражаться за человека, поднявшего мятеж против моего отца, я приведу армию прямо в Гвент, разнесу все в щепки и превращу в долину смерти.
— Я передам, мой принц, — сказал Бледод, хотя никто из нас ни на секунду не поверил, что он переведет эту угрозу.
— Тогда ступайте, — приказал Этельстан.
Валлийцы ушли. Солнце поднялось выше, снег подтаивал, хотя было еще холодно. Порывистый ветер с востока трепал флаги на стенах Честера. Я пересек Британию, чтобы спасти человека, не нуждавшегося в спасении. Меня ввели в заблуждение. Но кто? И зачем?
У меня появился еще один враг, тайный враг, и я сплясал под его дудку. Судьба неумолима.

Глава 3 

Рассвет следующего дня выдался холодным и ясным, бледное небо затуманивал лишь дым от костров — люди Этельстана жгли остатки лагеря Цинлэфа. Мы с Финаном ехали на захваченных у мятежников лошадях, не спеша пробираясь через обломки.
— Когда уходим? — спросил Финан.
— Как только сможем.
— Лошадям нужно бы отдохнуть.
— Тогда, наверное, завтра.
— Так рано?
— Я волнуюсь за Беббанбург, — признался я. — Зачем кому-то понадобилось тащить меня через всю Британию?
— Беббанбург в безопасности, — настаивал Финан, — а я по-прежнему думаю, что это Этельхельм тебя одурачил.
— Надеялся, что меня здесь убьют?
— А что ж еще? Он не может тебя убить, пока ты в Беббанбурге, так что вынужден как-то выманить за его стены.
— Я много времени провожу со Стиоррой и ее детьми, — напомнил я. Моя дочь, королева Нортумбрии, жила в просторном дворце Эофервика, где смешались величие римлян и дома из цельных бревен.
— Он не может дотянуться до тебя и в Эофервике. Решил выманить из Нортумбрии.
— Может, ты и прав, — произнес я с сомнением.
— Я всегда прав. Я же из Ирландии. Я был прав насчет снега? И еще жду свои два шиллинга.
— Ты христианин, а терпение — одна из ваших добродетелей.
— Тогда я, наверное, живой святой. — Он посмотрел куда-то мимо меня. — И кстати, о святых.
Я обернулся в седле и увидел, что к нам на великолепном сером жеребце приближается отец Свитред. Кто-то бросил в огонь охапку грязной соломы, повалил дым, разлетелись искры, и лошадь шарахнулась. Отец Свитред, неплохой наездник, удержал коня и, проскакав сквозь дым, остановился рядом с нами.
— Принц желает тебя видеть, — резко объявил он.
— Желает или, может быть, требует? — спросил я.
— Это одно и то же, — ответил Свитред и развернул коня, приглашая нас следовать за ним.
Я остался на месте и поднял руку, чтобы задержать Финана.
— Скажи-ка, — окликнул я Свитреда, — ты ведь западный сакс?
— Сам знаешь, что да.
Он обернулся и подозрительно взглянул на меня.
— И отдаешь приказы олдерменам западных саксов?
Похоже, Свитред разозлился, но у него хватило ума сдержать гнев.
— Принц требует тебя к себе... — Он помедлил. — Господин.
— В город?
— Он ожидает тебя возле северных ворот, — резко ответил Свитред. — Мы скачем в Брунанбург.
Я пришпорил лошадь и поравнялся с серым конем священника.
— Я помню день, когда впервые тебя встретил, а принц Этельстан сказал, что тебе не доверяет.
Похоже, мои слова его возмутили.
— Я в это не верю...
— С чего бы мне врать? — оборвал я его.
— Я предан принцу, — настаивал он.
— Тебя выбрал его отец, а не он.
— Разве это важно? — спросил священник.
Я нарочно не ответил, а ждал, когда он неохотно добавит «господин».
— Священники пишут письма, — сказал я, — и читают. А принц Этельстан думает, что ты приставлен к нему, чтобы доносить все его отцу.
— Что я и делал, — признал Свитред, — и я скажу, что именно доносил королю. Я уверял его, что его старший сын — не бастард, что он добрый слуга Христа, предан отцу и молится за него. Как ты думаешь, почему отец доверил ему командовать Честером? — горячился он.
— Ты знаешь монаха по имени брат Осрик? — неожиданно спросил я.
Свитред сочувственно посмотрел на меня. Он понял, что я стараюсь его подловить.
— Нет, господин, — сказал он, придав последнему слову язвительный оттенок.
Я продолжал допытываться.
— Значит, Этельстан станет следующим королем Уэссекса?
— Это решать не мне. Королей назначает Господь.
— А помогают ли твоему богу в выборе богатые олдермены?
Он понял, что я имел в виду Этельхельма-младшего. Мне пришло в голову, что, возможно, Свитред отправлял сообщения Этельхельму. Я не сомневался, что олдермен хотел знать все об Этельстане и, должно быть, имел где-то в Честере по меньшей мере одного верного человека. Я склонялся к тому, что им и был Свитред — мрачный суровый священник явно испытывал ко мне неприязнь. Но его следующие слова меня удивили.
— Полагаю, это лорд Этельхельм убедил короля поручить принцу командовать Честером.
— Для чего?
— Разумеется, чтобы он потерпел неудачу. Под командованием принца три бурга — Честер, Брунанбург и Меймкестер, а людей недостаточно даже для одного гарнизона. Он вынужден бороться и с мятежниками, и с тысячами поселенцев-норвежцев на севере. Боже милостивый! Даже на этом полуострове обосновались норвежцы!
Я не мог скрыть удивления.
— Здесь? В Вирхеалуме?
Свитред пожал плечами.
— Знаешь, что происходило на этом побережье? Ирландцы разбили поселенцев-норвежцев, большинство изгнали, и потому они пошли сюда, — он махнул рукой на север. — За пределами Брунанбурга расселились, наверное, сотен пять норвежцев, и еще больше севернее Мерза! И тысячи — севернее Риббела!
— Тысячи? — переспросил я. Конечно, я слышал истории о норвежцах, бегущих из Ирландии, но думал, что большинство из них нашли приют на островах около Шотландии или в диких долинах Кумбраланда. — Принц позволил своим врагам поселиться на земле Мерсии? Врагам-язычникам?
— У нас не было особого выбора, — спокойно ответил Свитред. — Король Эдуард покорил Восточную Англию, теперь он король Мерсии, и ему нужно все войско, чтобы подавлять мятежи и заполнять гарнизонами новые бурги. У него не хватает людей, чтобы драться с каждым врагом, а норвежцев ужасно много. Кроме того, они ведь сами потерпели поражение. Ирландцы их победили, они лишились в сражениях многих воинов и большей части богатства. Они жаждут мира. Вот почему они нам покорились.
— Это только пока, — мрачно заявил я. — Кто-то из них присоединился к Цинлэфу?
— Ни один. Ингилмундр мог повести своих людей против нас или атаковать Брунанбург. Но не стал. Удержал своих воинов дома.
— Ингилмундр? — переспросил я.
— Норвежец, — презрительно сказал Свитред. — Ярл, что держит земли за Брунанбургом.
Мне трудно было поверить, что захватчикам с севера позволили поселиться так близко к Брунанбургу и Честеру. Король Эдуард, такой же честолюбивый, как и его отец, должен был изгнать чужаков-язычников со своей территории, но вот они — на пороге Честера. Я считал, что после смерти Этельфлед в Мерсии больше не было крепкой руки, восстание Цинлэфа это доказывало, а норвежцы всегда готовы воспользоваться слабостью саксов.
— Кем бы ни был твой Ингилмундр, — твердо произнес я, — может, он и не выступил против вас, но и на помощь не пришел.
— Принц известил Ингилмундра, что ничего такого ему делать не следует. Мы не нуждались в помощи, тем более, в помощи язычника.
— Даже в моей?
Священник в ярости обернулся ко мне.
— Если язычник выигрывает наши битвы, — горячо сказал он, — это признание силы богов язычников! Мы должны верить! Мы должны сражаться с верой, что Христа нам достаточно!
Мне нечего было на это ответить. Воины, что сражаются вместе со мной, поклоняются десятку разных богов и богинь, в том числе и христианскому богу. Но если человек глупо верит, что есть лишь единственный бог, нет смысла с ним спорить, это все равно, что обсуждать радугу со слепым.
Мы подъехали к северной части города, где ждал Этельстан с отрядом вооруженных всадников. Он поприветствовал меня улыбкой.
— Солнце светит, мятежников больше нет, Господь милостив!
— И мятежники не атаковали Брунанбург?
— Насколько нам известно, нет. Так что мы собираемся выяснить это на месте.
На протяжении почти всей моей жизни Честер оставался самым северным бургом Мерсии, но Этельфлед построила Брунанбург еще в нескольких милях к северо-западу, чтобы оборонять реку Мерз. Форт Брунанбург был окружен деревянными стенами и располагался достаточно близко к реке, защищая деревянную пристань, куда могли пристать корабли. Задача форта — помешать норвежцам подниматься по Мерзу вверх, но, если Свитред прав, все земли за Брунанбургом, между Ди и Мерзом, теперь занимали язычники-северяне.
— Расскажи мне про Ингилмундра, — потребовал я, когда мы с Этельстаном двинулись в путь.
Вопрос я задал довольно грубо, но Этельстан охотно ответил:
— Ну, он мне нравится!
— Язычник?
Он рассмеялся.
— Мне нравишься и ты, — сказал он. — Временами. — Он пришпорил коня, свернул с дороги на тропу, огибавшую римское кладбище и, взглянув на полуразрушенные могильные камни, перекрестился. — Отец Ингилмундра владел землей в Ирландии. Его разбили и оттеснили к морю. Отец скончался, но Ингилмундр сумел сохранить половину хирда с семьями. Сегодня рано утром я послал ему сообщение, попросил встретить нас возле Брунанбурга. Хочу, чтобы ты с ним познакомился. Он тебе тоже понравится!
— Возможно, — ответил я. — Он норвежец и язычник. Но все это делает его твоим врагом, и враг живет на твоей земле.
— И платит нам дань. А дань ослабляет плательщика и подтверждает его зависимость.
— В конечном счете, — заметил я, — выгоднее просто убить ублюдков.
— Ингилмундр поклялся своими богами жить с нами в мире, — продолжал Этельстан, игнорируя мое замечание.
Я тут же воспользовался его словами.
— Значит, ты доверяешь его богам? Допускаешь, что они существуют?
— Для Ингилмундра — конечно, допускаю, — спокойно ответил Этельстан. — Зачем заставлять его клясться богом, в которого он не верит? Такая клятва прямо-таки взывает к тому, чтобы ее нарушили.
Я усмехнулся. Конечно, он прав.
— Но наверняка частью вашего соглашения стало то, что Ингилмундр принимает ваших проклятых проповедников.
— Наши проклятые проповедники — и в самом деле часть соглашения, — терпеливо ответил он. — Мы настаиваем на этом со всеми норвежцами, расселяющимися к югу от Риббела. Потому отец и основал бург в Меймкестере.
— Для того, чтобы защищать проповедников? — изумился я.
— Чтобы защищать всех, кто принимает правление Мерсии, — по-прежнему терпеливо ответил он, — и наказывать всех, кто нарушает наши законы. Воины защищают нашу землю, а монахи и священники несут народу учение о Боге и Божьих законах. А теперь я строю и женский монастырь.
— Это вселит ужас в норвежцев, — съехидничал я.
— Это поможет принести христианскую добродетель на неспокойные земли, — возразил Этельстан.
Его тетка, леди Этельфлед, всегда называла реку Риббел северным рубежом Мерсии, хотя, говоря по правде, земля между Мерзом и Риббелом была дикой и по большей части неуправляемой. Берега населяли датчане, которые часто совершали набеги на богатые фермы Честера. В отместку за эти налеты я не раз ходил на север в набег с отрядами воинов и однажды довел своих людей до Меймкестера, старого римского форта на холме из песчаника, что у реки Мэдлак. Король Эдуард укрепил старые крепостные стены и оставил в крепости гарнизон. И таким образом, подумал я, граница Мерсии сдвинулась дальше к северу. Сначала самой северной крепостью в ней был Честер, потом Брунанбург, а теперь ею стал Меймкестер. Этот новый бург на известняковом холме находился в опасной близости от моей родной Нортумбрии.
— Ты когда-нибудь был в Меймкестере? — спросил меня Этельстан.
— Был, меньше недели назад, — мрачно ответил я. — Тот проклятый монах, что мне наврал, покинул нас там, в Меймкестере.
— Вы шли этой дорогой?
— Потому что я думал — может, в гарнизоне есть новости о тебе. Но те сволочи не стали со мной говорить, даже не дали нам пройти в ворота. Пропустили только этого мерзавца-монаха.
Этельстан рассмеялся.
— Это все Треддиан.
— Треддиан?
— Западный сакс. Он там главный. Он знал, что это ты?
— Конечно, знал.
Этельстан пожал плечами.
— Ты язычник, и ты из Нортумбрии, что делает тебя врагом. Возможно, Треддиан решил, что ты собираешься вырезать его гарнизон. Он человек осторожный. Чересчур осторожный, и поэтому я его заменю.
— Чересчур осторожный?
— Бург не защищают, стоя на стенах. Все, что севернее Меймкестера — земли язычников, и они постоянно совершают набеги. Треддиан только наблюдает за ними! Он ничего не предпринимает! Мне нужен человек, который будет карать язычников.
— Вторгаясь в Нортумбрию? — невесело поинтересовался я.
— Сигтрюгр — король тех земель лишь номинально, — решительно сказал Этельстан. Он увидел, как покоробила меня эта неприятная правда, и продолжил давить. — Разве у него есть бурги к западу от холмов?
— Нет, — пришлось признать мне.
— Разве он посылает людей покарать преступников?
— Когда может.
— Чего никогда не случается, — презрительно произнес Этельстан. — Если язычники Нортумбрии нападают на Мерсию, — продолжал он, — значит, мы должны их проучить. Страна англов станет землей, где правит закон. Христианский закон.
— Ингилмундр принял твой закон? — усомнился я.
— Принял, — отвечал Этельстан. — Он сам и его народ покорились моей власти. — Пригнувшись, он нырнул под расщепленную ветку ольхи. Мы скакали по узкой полоске леса, спиленного осаждавшими город на дрова, деревья покрывали шрамы от их топоров. За лесом я видел заросли тростника, обрамляющие плоский и серый Мерз. — А еще он принял наших проповедников, — добавил Этельстан.
— Уж, конечно, принял, — отозвался я.
Этельстан рассмеялся, к нему вернулось хорошее расположение духа.
— Мы не деремся с норвежцами из-за того, что они только что прибыли. Мы и сами когда-то были такими! Мы даже не нападаем на них из-за того, что они язычники!
— Мы все когда-то были язычниками.
— Это верно. Однако мы воюем за то, чтобы они подчинились нашим законам. Одна страна, один король и один закон! Если они нарушают закон, нам следует наводить порядок, ну, а если не нарушают, мы будем жить с ними в мире.
— Даже если они язычники?
— Повинуясь закону, они поймут справедливость христианских заповедей.
Я гадал, зачем Этельстану потребовалось мое присутствие — чтобы проповедовать мне достоинства христианского правосудия? Или чтобы я встретился с Ингилмундром, которым он так явно впечатлен? Тем временем, пока мы скакали вдоль южного берега Мерза, он рассказывал о своих планах укрепления Меймкестера, а потом нетерпеливо пустил коня в галоп, оставив меня позади. Справа тянулся прибрежный залив и заросли камышей, вода за ними была почти неподвижна, только изредка чуть колыхалась от дуновения ветра. Когда мы приблизились к бургу, я увидел, что флаг Этельстана по-прежнему там, а два убогих низких корабля все так же привязаны у причала. Похоже, люди Цинлэфа не пытались захватить Брунанбург, чей гарнизон, как оказалось, состоял всего из тридцати человек. Нам открыли ворота.
Въезжая в них, я увидел, что Этельстан уже спешился и зашагал к высокому юнцу. Когда принц приблизился, тот опустился на колени. Этельстан велел ему встать, обеими руками пожал его правую руку и обернулся ко мне.
— Хочу познакомить тебя с Ингилмундром, — радостно воскликнул он.
Я подумал — так вот он, предводитель норвежцев, которому позволено поселиться так близко к Честеру. Он молод, поразительно молод, и потрясающе красив — нос прямой, как клинок, волосы почти до пояса и связаны кожаным шнурком.
— Я попросил Ингилмундра встретить нас здесь, — сказал мне Этельстан, — чтобы мы могли его поблагодарить.
— За что? — спросил я, слезая с коня.
— За то, что не присоединился к мятежникам, разумеется, — сказал Этельстан.
Ингилмундр ждал, пока один из воинов Этельстана переведет эти слова, а потом взял у своего спутника простой деревянный ящик.
— Это дар, — сказал он, — в честь твоей победы. Здесь не так много, мой принц, но это бо́льшая часть того, что у нас есть. — Он опять встал на колени и поставил ящик у ног Этельстана. — Мы рады, что твои враги побеждены, мой принц.
— Без вашей помощи, — не удержался я, пока Этельстан выслушивал перевод.
— Сильный не нуждается в помощи слабого, — возразил Ингилмундр. Он бросил на меня взгляд, и меня поразила глубина его голубых глаз. Он улыбался и вел себя скромно, но взгляд был настороженным. На встречу с нами он явился только с четырьмя спутниками, одетыми, как и он, в простые штаны, шерстяные рубахи и плащи из овечьих шкур. Ни кольчуг, ни оружия. Единственным украшением Ингилмундра были два амулета на шее. Один — молот Тора, вырезанный из кости, другой — блестящий серебряный крест. Я никогда не встречал людей, носивших одновременно оба символа.
Этельстан снова поднял норвежца с колен.
— Ты должен извинить лорда Утреда. Он повсюду видит врагов.
— Ты лорд Утред! — произнес Ингилмундр, и в голосе послышалось лестное для меня изумление, даже трепет. Он поклонился мне. — Это честь для меня, господин.
Этельстан махнул рукой, и подошедший слуга открыл деревянный ящик, заполненный, как я увидел, серебряным ломом. Сверкающие куски металла отрубили от ожерелий и брошей, браслетов и пряжек. Большая часть порублена топором на кусочки, что ходили вместо монет. Торговцы берут серебряный лом на вес, и мне пришлось признать, что дар Ингилмундра — не такой уж пустяк.
— Ты очень щедр, — заметил Этельстан.
— Мы бедны, мой принц, — ответил ему Ингилмундр, — но в знак признательности должны принести тебе дар, пусть и скромный.
В его закромах, думал я, наверняка припрятаны золото и серебро. Как Этельстан этого не понимает? Может, он и догадывается, но благочестивые надежды на обращение язычников сильнее подозрений.
— Через час, — сказал он Ингилмундру, — мы проведем в зале благодарственную службу. Я надеюсь, ты будешь присутствовать и выслушаешь молитвы, которые вознесет отец Свитред. В их словах заключена вечная жизнь!
— Мы будем внимать молитвам, мой принц, — пылко произнес Ингилмундр, и мне захотелось громко расхохотаться. Он говорил все, что Этельстан желал слышать. Ясно было, что Этельстану нравится этот юный норвежец, и столь же ясно, что он не видел лукавства, скрывающегося за прекрасным лицом Ингилмундра. Он видел смирение, которое христиане по глупости принимают за добродетель.
Смиренный Ингилмундр разыскал меня после нудной проповеди Свитреда, на которой я не присутствовал. Я ушел на брунанбургскую пристань, лениво глазел на пузатый корабль и мечтал оказаться в море, мечтал о парусе, наполненном попутным ветром, и клинке на боку. Неожиданно я услышал стук подошв по деревянному настилу и, обернувшись, увидел норвежца. Он был высоким, одного роста со мной. Мы оба молча смотрели на корабль у причала, и наконец, Ингилмундр первым прервал молчание:
— Корабли саксов слишком тяжелые.
— Слишком тяжелые и очень медлительные.
— Когда-то у моего отца был фризский корабль, — сказал он, — просто прекрасный.
— Так убеди своего друга Этельстана дать тебе корабли, — ответил я, — чтобы уплыть домой.
Он улыбался, не обращая внимания на мои колкости.
— У меня есть корабли, господин, но где же мой дом? Я считал своим домом Ирландию.
— Так вернись туда.
Он ответил мне долгим взглядом, словно оценивая степень моей враждебности.
— Думаешь, я не хочу? Я хоть завтра вернулся бы, господин, но Ирландия проклята. Там не люди, а демоны.
— Они убили твоего отца?
Он кивнул.
— Пробили его стену щитов.
— Но ты вывел людей из той битвы?
— Сто шестьдесят три воина и их семьи. Девять кораблей. — Он, похоже, гордился этим, что, впрочем, в порядке вещей. Отступить после поражения — одна из самых трудных задач на войне, но, если Ингилмундр говорил правду, он сумел пробиться обратно к ирландскому побережью. Я мог представить весь ужас того дня — разбитая стена щитов, вопли обезумевших воинов, добивающих врагов, всадники с острыми копьями, преследующие беглецов.
— Ты правильно поступил. — Я перевел взгляд на два его амулета. — Которому из богов ты тогда молился?
Он рассмеялся.
— Конечно, Тору.
— Но ты носишь крест.
Он тронул пальцами тяжелое серебряное украшение.
— Это дар моего друга Этельстана. Неблагодарно было бы его прятать.
— Твой друг Этельстан, — отвечал я, подчеркнув насмешливым тоном слово «друг», — предпочел бы, чтобы ты крестился.
— Я знаю.
— И ты позволяешь ему сохранять надежду?
— Я? — казалось, его удивил вопрос. — Возможно, его бог могущественнее, чем наши. Разве тебе не все равно, какому богу я поклоняюсь, лорд Утред?
— Предпочитаю знать своих врагов.
Он снова улыбнулся.
— Я тебе не враг, лорд Утред.
— Тогда кто? Ты верен клятве и предан принцу Этельстану? Поселенец, который делает вид, что ему интересен бог саксов?
— Теперь мы скромные фермеры, — сказал он, — фермеры, рыбаки и пастухи.
— А я скромный козопас, — сказал я.
Он опять рассмеялся.
— Козопас, который выигрывает битвы.
— Ага, — согласился я.
— Тогда лучше нам быть на одной стороне, — он понизил голос и посмотрел на крест, венчающий нос ближайшего корабля. — Я не единственный изгнанник из Ирландии, — продолжил он, и что-то в его голосе меня насторожило. — Анлуф еще там, но надолго ли?
— Анлуф?
— Величайший конунг ирландских норвежцев, у него есть сильные крепости. Их стены непреодолимы даже для демонов. Анлуф видел в моем отце соперника и отказался нам помогать, но проиграли мы не из-за этого. Мой отец проиграл ту битву... — он окинул взглядом спокойный Мерз и продолжил: — потому что отступил его брат со своими воинами. Думаю, их подкупили ирландским золотом.
— Твой дядя.
— Его зовут Скёлль, — продолжил он, — Скёлль Гриммарсон. Ты о нем слышал?
— Нет.
— Еще услышишь. Он честолюбив. И еще — у него есть опасный колдун. — Он умолк и дотронулся до костяного молота. — Он и его колдун — в твоей стране.
— В Нортумбрии?
— Да, в Нортумбрии. Он высадился севернее, намного севернее. За следующей рекой, как она называется?
— Риббел.
— Он собрал своих воинов за Риббелом. Видишь ли, Скёлль жаждет зваться королем Скёллем.
— Королем чего? — насмешливо спросил я.
— Нортумбрии, разумеется. Вполне разумно, ты не находишь? Нортумбрия, северное королевство, как раз для короля норвежцев. — Он смотрел на меня голубыми, как лед, глазами, и я подумал, что Ингилмундр — один из самых опасных людей, с какими мне доводилось встречаться. — Конечно, чтобы стать королем, — небрежно продолжал он, — ему нужно сперва победить Сигтрюгра, согласен?
— Да.
— И он знает (а кто этого не знает?), что тесть короля Сигтрюгра — знаменитый лорд Утред. Будь я Скёллем Гриммарсоном, я предпочел бы, чтобы лорд Утред оказался подальше от дома, когда я соберусь перейти через те холмы.
Значит, вот почему он меня разыскал. Он узнал, что меня выманили через всю Британию, и теперь объясняет, что ловушку устроил его дядя, которого он явно ненавидит.
— Ну и как бы Скёлль это устроил? — спросил я.
Он отвернулся и снова посмотрел на реку.
— Дядя нанимает людей, живущих южнее Риббела, а как мне говорили, это мерсийские земли.
— Верно.
— А мой друг Этельстан настаивает, что подобные поселенцы должны платить ему дань и принимать его проповедников.
Я понял, что он говорил мне о том монахе, брате Осрике, о человеке, который провел меня и выманил за холмы. Ингилмундр утверждал, что это его дядя, Скёлль Гриммарсон, послал монаха с коварной миссией.
— Откуда ты это узнал? — спросил я.
— Даже таким скромным фермерам, как мы, нравится узнавать о том, что происходит на свете.
— И даже такой простой фермер предпочтет, чтобы это я отомстил тому, кто предал его отца?
— Мои христианские учителя говорили, что месть — недостойное дело.
— Дерьмо они, твои христианские учителя, — кровожадно ответил я.
Он чуть улыбнулся.
— Я едва не забыл сказать, — спокойно продолжал он, — принц Этельстан просил, чтобы ты присоединился к нему. Я предложил передать сообщение. Может, вернемся обратно, господин?
Так я впервые увидел Ингилмундра. Придет время, и мы встретимся снова, однако тогда на нем будет сверкать кольчуга, сам он будет увешан золотом, а в руках держать свой меч Косторуб, нагонявший страх на всю северную Британию. Но в тот день, у Мерза, он оказал мне услугу. Конечно, в собственных интересах. Ингилмундр хотел отомстить своему дяде, но ему не хватало сил, чтобы сделать это самостоятельно. Но придет время, и он станет сильным. Сильным, опасным и хитрым. Этельстан говорил, что он мне понравится, так и вышло, но помимо этого я его опасался.

Этельстан потребовал, чтобы я сопровождал его в Брунанбург, и я думал, что для него это просто возможность рассказать мне о своих надеждах на Мерсию и Инглаланд, или, может, ради встречи с Ингилмундром, но оказалось, что причина была иная. Этельстан ожидал меня у ворот форта, и когда мы присоединились к нему, отвел меня чуть в сторону, на восток. Ингилмундр оставил нас вдвоем. Нас сопровождали четыре воина, но они отстали и не слушали разговор. Я чувствовал, что Этельстан встревожен. Он говорил о погоде, о планах восстановить мост у Честера, о надеждах на весенние всходы — о чем угодно, кроме цели нашей беседы.
— Что ты думаешь об Ингилмундре? — спросил он, когда темы будущего урожая иссякли.
— Он умен, — ответил я.
— Умен — и все?
— Тщеславен, — добавил я, — ненадежен и опасен.
Этельстана, казалось, удивил мой ответ.
— Я считаю его другом, — сухо ответил он, — и надеялся, что он станет и твоим.
— Почему?
— В доказательство того, что мы сможем жить в мире.
— Он все еще носит молот Тора.
— Да! Но он учится лучшему! Стремится к истине. У него есть враги среди прочих норвежцев, что и делает его нашим союзником и добрым другом.
— Ты послал к нему проповедников?
— Да, двух священников. И они говорят, что он ревностно стремится к истинной вере.
— Я хочу знать о других твоих проповедниках, — продолжил я, — о тех, кого ты отправлял к норвежцам, что поселились южнее Риббела.
Он пожал плечами.
— Кажется, мы отправили шестерых. Шестерых братьев.
— Хочешь сказать, монахов? Черных монахов?
— Да, они бенедиктинцы.
— А не было ли у одного из них шрама на тонзуре?
— Да! — Этельстан остановился и изумленно посмотрел на меня, но я не стал разъяснять свой вопрос. — У брата Бедвульфа есть такой шрам. Он сказал, что в детстве подрался с сестрой, и ему нравится говорить, что она подарила ему первую тонзуру.
— Лучше бы она перерезала брату глотку, — ответил я, — поскольку я собираюсь вспороть ему брюхо до самой грудины.
— Да простит тебя Бог! — в голосе Этельстана послышался ужас. — Тебя и так уже называют убийцей священников!
— Значит, будут звать и убийцей монахов, потому что твой брат Бедвульф и есть тот самый монах, брат Осрик.
Этельстан вздрогнул.
— Ты не можешь знать этого наверняка, — неуверенно сказал он.
Я проигнорировал его слова.
— Куда ты послал этого брата Бедвульфа, или как там его?
— К человеку по имени Арнборг.
— Арнборг?
— Норвежец, что держал когда-то земли на Монезе. Его изгнали валлийцы, и он поселился на побережье, к северу отсюда. Под его началом человек сто. Сомневаюсь, что больше.
— Как далеко к северу?
— Они приплыли к Риббелу на трех кораблях и нашли место на южном берегу реки. Арнборг поклялся сохранять мир и выплачивать дань. — Этельстан, похоже, встревожился. — Тот монах — высокий, с темными волосами?
— И со шрамом, который выглядит так, словно кто-то вскрыл ему череп от уха до уха. Хотел бы я, чтобы так и было.
— Похоже, это и есть брат Бедвульф, — огорченно признал Этельстан.
— И я собираюсь его найти, — добавил я.
— Если это брат Бедвульф, — Этельстан уже взял себя в руки, — тогда он, наверное, просто хотел помочь? Хотел, чтобы сняли осаду?
— И назвался другим именем? Соврал насчет того, откуда он?
Этельстан нахмурился.
— Если брат Бедвульф преступил закон, то столкнется с мерсийским правосудием.
— Преступил закон! — с сарказмом повторил я.
— Он мерсиец, — стоял на своем Этельстан, — и пока находится на мерсийской земле, я запрещаю тебе его трогать. Возможно, он оступился, но он божий человек и потому находится под моей защитой.
— Так защити его от меня, — кровожадно ответил я.
Этельстан вспыхнул, но сдержался.
— Ты можешь доставить его ко мне на суд, — сказал он.
— Я и сам способен свершить суд, мой принц, — все так же кровожадно ответил я.
— Нет! — оборвал он, — только не в Мерсии! Здесь ты под властью моего отца. — Помедлив, он добавил: — И моей.
— Вот моя власть! — взревел я, хлопнув по рукояти Вздоха Змея. — И с этой властью, мой принц, я отправляюсь на поиски ярла Арнборга.
— И брата Бедвульфа?
— Само собой.
Он выпрямился, глядя мне прямо в лицо.
— Если ты убьешь еще одного слугу Божьего, то станешь моим врагом.
Я понятия не имел, что ответить, мне лишь хотелось сказать ему — хватит быть такой напыщенной мелкой задницей. Я знал и защищал его с детства, он был мне как сын, но в последние несколько лет на него наложили лапы священники. Однако мальчишка, которого я вырастил, все еще здесь, вспомнил я и сдержал свой гнев.
— Ты забыл, — сказал я, — что я дал клятву леди Этельфлед тебя защищать, и сдержу слово.
— В чем еще ты ей поклялся? — спросил он.
— Я поклялся служить ей, и служил.
— Верно, — согласился он. — Ты верно ей служил, и она тебя любила. — Он отвернулся, глядя на голые низкие ветви болотного мирта, растущего в сырости у канавы. — Помнишь, как леди Этельфлед любила болотный мирт? Она считала, что его листья отгоняют блох. — Он улыбнулся воспоминаниям. — Помнишь эту канаву, господин?
— Помню. Здесь ты убил Эрдвульфа.
— Да. Я был тогда просто мальчишкой. После этого мне много недель снились кошмары. Столько крови! По сей день, когда чувствую запах болотного мирта, вспоминаю о крови во рву. Почему ты заставил меня его убить?
— Потому что король должен знать цену жизни и смерти.
— И ты хочешь, чтобы я стал королем после отца?
— Нет, мой принц, — сказал я к его удивлению. — Я хочу, чтобы королем стал Этельвирд, потому что он никчемный кусок крысиного дерьма, и, если сунется в Нортумбрию, я выпущу ему кишки. Но если ты спросишь меня, кому надлежит стать королем, я отвечу — конечно, тебе.
— И когда-то ты поклялся меня защищать, — тихо добавил он.
— Да, я дал леди Этельфлед клятву и сдержал ее.
— Сдержал, — согласился он, пристально глядя в ров, где еще виднелись остатки льда. — Я хочу, чтобы ты принес клятву мне, лорд Утред.
Вот зачем он меня позвал! Неудивительно, что так нервничает. Он обернулся, посмотрел на меня, и я увидел непреклонность на его лице. Он повзрослел. Он больше не мальчик и не юнец. Этельстан выглядел неумолимым и строгим, как его дед Альфред.
— Клятву? — переспросил я, поскольку не знал, что еще сказать.
— Я хочу, чтобы ты дал мне ту же клятву, что и леди Этельфлед, — невозмутимо ответил он.
— Я поклялся ей служить.
— Знаю.
Я в долгу перед Этельстаном. Он сражался рядом со мной, когда я вернул Беббанбург, дрался храбро, хотя ему незачем было участвовать в той схватке. Так что да, я в долгу перед ним, но понимает ли он, что требует невозможного? Мы живем клятвами и, если надо, ради них умираем. Давая клятву, ты вкладываешь в нее свою жизнь, а нарушить ее — значит навлечь гнев богов.
— Я поклялся в верности королю Сигтрюгру, — ответил я, — и не могу нарушить клятву. Как я могу служить вам обоим — и тебе, и ему?
— Ты можешь присягнуть, что никогда не выступишь против меня и не будешь мне мешать.
— А если ты вторгнешься в Нортумбрию?
— Тогда ты не станешь со мной сражаться.
— А как же клятва моему зятю? Если... — я помолчал, — ...когда ты вторгнешься в Нортумбрию, моя клятва Сигтрюгру потребует, чтобы я с тобой сразился. Ты хочешь, чтобы я нарушил слово?
— Это клятва язычника, — ответил он, — а значит, она не имеет значения.
— Как та, что ты принял от Ингилмундра? — спросил я, и он ничего не ответил. — Верность Сигтрюгру определяет мою жизнь, принц, — его титул я произнес снисходительным тоном. — Я поклялся леди Этельфлед защищать тебя, и буду защищать и впредь. И если ты начнешь войну с Сигтрюгром, я сдержу слово, постаравшись взять тебя в плен и оставить в живых. — Я покачал головой. — Нет, мой принц, я не стану клясться тебе служить.
— Очень жаль, — ответил он.
— А теперь, мой принц, — продолжил я, — я поеду на поиски брата Осрика. Если, конечно, ты не вздумал меня останавливать.
Он покачал головой.
— Я не стану тебя останавливать.
Я смотрел ему вслед и злился из-за того, что он попросил меня принести клятву. Ему следовало лучше меня знать. А потом я подумал, что он еще дозревает до власти, пробует свои силы.

Я гнался за Арнборгом. Ингилмундр сказал, что его дядя, Скёлль Гриммарсон, завоевал преданность всех норвежцев, поселившихся к югу от Риббела, и я полагал, что Арнборг один из них. И он укрывал брата Осрика, то есть брата Бедвульфа, который меня обманул. Я хотел узнать почему и считал, что после того, как брат Бедвульф расстался с нами в Меймкестере, он, видимо, направился во владения Арнборга. Значит, чтобы найти монаха, нужно идти на север.
В дикие земли.
Мы ушли не сразу. Просто не могли. Лошади нуждались в отдыхе, часть охромела, и еще большему числу требовалось сменить подковы. Поэтому мы выждали три дня, а потом ушли на север, хотя первая часть пути вела на восток, к солеварням, что отравляют землю у реки Вивере. Там варили рассол в огромных котлах, горели большие костры, и соль лежала похожими на сугробы кучами. Конечно, и даже эти солеварни построили римляне, или, по крайней мере, расширили, чтобы обеспечивать солью всю Британию. А чтобы облегчить дело, проложили через заливные луга дорогу на высокой гравийной насыпи.
Впереди скакали разведчики, хотя на этой плоской равнине с прямой, как копье, дорогой особой нужды в них не было. Я не ждал никаких неприятностей, однако только дурак путешествует по дорогам Британии, не принимая мер предосторожности. Местами приходилось проезжать через густой лес, где невооруженного путника могли поджидать остатки войска Цинлэфа, но голодные и отчаявшиеся люди не рискнут напасть на воинов в кольчугах, шлемах и с мечами.
Но эти голодные и отчаявшиеся люди вполне могли напасть на наших спутников — восемнадцать женщин, ехавших, чтобы основать монастырь, который Этельстан решил устроить в Меймкестере, и десяток торговцев, застрявших в Честере из-за осады. В свою очередь, у торговцев были слуги, ведущие вьючных лошадей, нагруженных ценным товаром — выделанными шкурами, столовым серебром из Глевекестра и прекрасными наконечниками для копий, выкованными в Лундене. Одна лошадь везла труп приспешника Цинлэфа, голова была отделена от тела и завернута в тряпку. И тело, и голову приколотят к главным воротам Меймкестера, как предупреждение остальным, кто вздумает бунтовать против короля Эдуарда. После того, как я отказался принести Этельстану клятву верности, он держался холодно и отстраненно, однако попросил меня оберегать торговцев, их груз, монахинь и труп по пути до Меймкестера.
— Я не намерен ехать так далеко, — ответил я.
— Ты идешь к Риббелу, — напомнил он, — путь через Меймкестер для тебя самый легкий.
— Я не хочу, чтобы поселенцы с Риббела узнали о моем приближении, а значит, я не могу использовать эту дорогу.
Римские дороги приведут к Меймкестеру, а другая дорога, из крепости, идет к северу, на Рибелкастр, римский форт на Риббеле. Следовать этим путем для нас легче, меньше шансов заблудиться на тропах в бескрайних лесистых холмах, и в крупных поселениях найдутся сараюшки, где можно переночевать, кузницы, чтобы подковать лошадей, и таверны, где кормят путников. Но Арнборг, видимо, занявший старый римский форт Рибелкастр, мог выставить наблюдателей на дорогах. Поэтому я планировал подойти к нему с запада, через заселенные норвежцами земли.
— Монахиням требуется защита, — возразил он.
— Так защищай их, — ответил я, и потому двадцать два копейщика Этельстана ехали с нами, чтобы охранять путешественников на последнем участке пути.
Среди тех женщин была и Сунгифа.
— Вот чего я не пойму, — спросил я ее, — это зачем тебе нужен монастырь в Меймкестере.
— Повсюду нужны монахини, лорд Утред, — ответила она.
— Меймкестер — пограничный бург. Все земли вокруг населяют язычники, скверные и опасные.
— Вроде тебя?
Я посмотрел на нее. Я предлагал ей свою запасную лошадь, но она отказалась, заявив, что последователи Иисуса ходили пешком, и они с сестрами должны поступать так же.
— Разве я скверный? — спросил я, и она рассмеялась. Сунгифа выглядела потрясающе красивой даже в серой рясе с капюшоном, закрывающим светлые волосы. — Для тебя же лучше, чтобы я был плохим.
— Иисус меня хранит, господин.
— Иисус ничем тебе не поможет, когда из-за тех деревьев появится отряд вооруженных датчан, — я кивнул на клин облетевших деревьев, протянувшийся на востоке, и вспомнил аббатису Хильду, мою приятельницу в далеком Винтанкестере, которую изнасиловали датчане Гутрума.
— Это жестокий мир, Мус, — я использовал ее старое прозвище, — и лучше надеяться, что воины, которые тебя защищают, столь же жестоки, как и враги.
— Разве ты жесток, господин?
— Я умею сражаться, — ответил я, — а война жестока.
Она посмотрела вперед, туда, где ехали всадники Этельстана.
— Их достаточно, чтобы нас защитить?
— Много ли других путешественников ты видела на этой дороге? — спросил я.
Мы направлялись к северу, поднимались по пологим холмам, оставляя за собой просторные равнины с лениво текущими реками.
— Нет, не много.
— Сегодня всего трое, а почему? Потому что это опасные земли. В основном тут живут датчане, саксов совсем немного. Пока Эдуард не выстроил бург в Меймкестере, здесь правили датчане, а с тех пор прошло лишь два года. Теперь эту землю заселили норвежцы. Я думаю, отправлять вас в Меймкестер — просто безумие.
— Тогда почему ты не хочешь защищать нас до конца пути?
— Потому что двадцати двух воинов хватит для вашей защиты, — уверенно сказал я, — и еще потому, что у меня есть неотложные дела в другом месте, и быстрее идти прямо через равнину.
Мне хотелось бы сопроводить монахинь до самого Меймкестера, но исключительно из-за Мус. Она меня удивляла. Будучи супругой епископа Леофстана, она с энтузиазмом развратничала, однако Этельстан твердо верил, что грешница совершенно раскаялась. Может быть, так и есть, но спрашивать у нее мне не хотелось.
— Что ты станешь делать в Меймкестере? — спросил я.
— Может, приму там обеты.
— А почему не приняла до сих пор?
— Не чувствовала себя достойной, господин.
Я с сомнением взглянул на нее.
— По мнению принца Этельстана, ты самая святая женщина из тех, кого он знает.
— И принц — достойный человек, господин, весьма достойный, — улыбнулась она, — но не слишком хорошо знает женщин.
Что-то в ее голосе заставило меня снова взглянуть на нее, но лицо оставалось невинным, и я проигнорировал замечание.
— Так чем ты займешься в Меймкестере?
— Буду молиться, — сказала она, и я насмешливо фыркнул. — Лечить больных, господин, — ослепительно улыбнулась она. — А что у тебя за дело, господин, из-за которого ты хочешь меня бросить?
— Я должен убить монаха, — ответил я, и, к моему удивлению, она рассмеялась.
На следующее утро мы оставили монахинь и копейщиков Этельстана и направились к поросшим лесом холмам на западе. Я не сказал Мус правды — наш самый быстрый путь пролегал по удобным римским дорогам, но к поселению Арнборга надо было приблизиться незамеченными, а это значило двигаться по пересеченной местности, искать проход наугад, по солнцу. Я удвоил число разведчиков. Мы вступали в земли, где к датчанам добавились норвежские поселенцы, а саксов жило совсем немного. Эти земли считались Мерсией, но их никогда не занимало мерсийское войско. Меймкестер, ближайший бург, построили в глубине этой территории — дерзкий жест Эдуарда, объявляющий, что он король всей страны к югу от бурга, однако многие здешние жители даже не слышали об Эдуарде.
Богатые земли, но малозаселенные. Здесь не было деревень. В южной Мерсии и Уэссексе, которые якобы стали теперь одним королевством, имелись селения, как правило, выстроенные вокруг церкви, без оборонительных частоколов, но почти все здешние жилища ограждали крепкие бревенчатые стены. Мы их избегали. Ели засохший сыр, черствый хлеб и копченую сельдь, которые выдал нам ключник Этельстана из его запасов. Мы везли с собой даже мешки с фуражом для лошадей, поскольку до весенней травы оставалось еще несколько недель.
Мы ночевали в лесу и грелись у костров. Народ мог увидеть огни и задуматься, кто их разжег, но мы были еще слишком далеко от Риббела, и я сомневался, что Арнборг о нас пронюхал. Местные жители наверняка нас видели, хоть мы их и не замечали, но видели они лишь девяносто вооруженных всадников со слугами и сменными лошадьми. Мы не несли флага, и волчьи головы на щитах потускнели. Если даже нас кто-то видел, то эти люди предпочли с нами не встречаться, поскольку в этой опасной земле мы и есть опасность.
Следующим холодным вечером мы увидели Риббел. Это был мрачный день с серым небом и серыми облаками. Внизу раскинулась широкая пойма, илистые отмели переходили в бескрайние болота. В неподвижном воздухе курился дымок над десятком поселений на берегах. Реку, прорезавшую себе путь в грязи, не тревожили корабли, хотя я заметил с десяток рыбацких лодок, привязанных выше отметок уровня прилива. Близилось время отлива, и некоторые ивовые вешки, отмечающие фарватер, почти полностью обнажились. Прилив в этих местах высокий.
— Неплохо тут жить, — пробормотал Финан, и он был прав. Я видел ловушки для рыбы в путанице проток, илистые отмели и птиц — морских и сухопутных, лебедей и цапель, веретенников и ржанок, песчанок и гусей.
— Боже милостивый, — сказал Финан, — ты только взгляни, сколько птиц! Голодным здесь не останешься!
— Тут должен водиться и хороший лосось, — сказал я. Дудда, кормчий, что провел нас когда-то через Ирландское море, говорил, что Риббел — отличное место для лосося. Дудда был пьяницей, но знал здешнее побережье и часто рассказывал о мечте осесть в устье Риббела, и теперь я понимал почему.
Сейчас здесь жили норвежцы. Я сомневался, что они нас видели. К реке мы приближались медленно, вели лошадей в поводу и двигались, только когда давали сигнал разведчики.
Большинство моих воинов и все лошади находились сейчас в заболоченной низине с поросшими камышом заледеневшими лужами. От речных земель нас скрывал невысокий холм, увенчанный кустарниками и лесом, где я разместил дюжину человек.
Я присоединился к ним, вскарабкавшись по некрутому склону, бесшумно и не спеша, стараясь не тревожить гнездовья птиц, и, оказавшись на гребне, увидел устье реки и богатые усадьбы. Слишком много. Как только мы выедем из обледенелой низины, нас сразу заметят, по всем речным землям распространится весть о вооруженных чужаках, и Арнборг, где бы он ни был, будет предупрежден о нашем приближении.
Я внимательно разглядывал ближайшую усадьбу — солидный дом и сарай, окруженные свежепочиненным частоколом. Тростник на крыше дома поменьше был совсем свежим, над самой высокой крышей вился дымок. Мальчишка с собакой гнал овец через распахнутые ворота, где сгорбился еще один человек. Но Финан, самый остроглазый из всех, кого я знаю, рассмотрел, что у того нет ни оружия, ни кольчуги.
— Вечером идем туда, — сказал я Финану. — Ты, я, Берг и Кеттил.
Незачем было объяснять ему, что я задумал. Финан кивнул.
— А второй отряд?
— Эадрик может взять дюжину воинов.
Финан посмотрел вверх, на затянутое тучами небо.
— Луны не будет, — предупредил он, имея в виду, что пробираться нам предстоит в полной тьме, такой ночью можно сбиться с пути и растеряться.
— Значит, пойдем медленно и осторожно, — ответил я.
Я подождал, пока последние овцы войдут в усадьбу, и ворота закрылись. Сырое дерево там, где чинили ограду, свидетельствовало, что хозяин, кем бы он ни был, готов тратиться ради безопасности. Однако страж у ворот не выглядел бдительным. Отец всегда говорил, что не стены обеспечивают защиту, а люди, их охраняющие, оберегают женщин от насилия, детей от рабства, а скот от кражи. Я предположил, что оставшиеся в усадьбе не думали ни о чем, лишь бы сидеть в тепле. Вечер по-зимнему холоден, овцы в целости дома, и разумные люди хотят греться у очага, в уверенности, что ворота заперты от волков.
Мы долго ждали в темноте ночи. Стоял холод, разжечь огонь мы не смели. Мы дрожали. Единственным светом оставались мерцающие огоньки в домах — только в ближайшем огня не было видно, лишь слабый отсвет из дыры в крыше, и тот погас. А мы все ждали, слишком замерзшие, чтобы уснуть.
— Скоро согреемся, — тихо сказал я воинам рядом.
Я запомнил, как выглядит местность. Я знал, что нужно пройти через пастбище, чтобы отыскать ров, потом идти вдоль него на северо-запад, к дороге, где, как мы видели, паслись овцы, и эта дорога приведет нас к ближайшей усадьбе. Мы должны стать скедугенганами, бродячими тенями, ночными созданиями.
Неудивительно, что на ночь ворота закрывали, запирали и двери домов, ведь в темноте бродят призраки-оборотни — гоблины, эльфы, духи и гномы. Они могут превратиться в зверей, в волков или в быков, они приходят в мир людей, чтобы поохотиться, а сами не живы и не мертвы, они ужас, выходящий из мрака. И когда мы, наконец, двинулись через пастбище, я припомнил старинную сагу о Беовульфе, которую пели в отцовском доме, да и теперь поют, только дом уже мой. «Ступай, ночной дух. Scriðan sceadugenga; sceotend scoldon», — тянул нараспев арфист, а мы вздрагивали, словно к нам из темноты ползли вурдалаки. «Потом из тьмы ночи появляется ночной ходок, воин-невидимка». А сейчас мы сами стали воинами-невидимками.
Когда мы вышли из леса и двинулись в сторону рва, я снова и снова мысленно напевал эту фразу. «Scriðan sceadugenga; sceotend scoldon, scriðan sceadugenga; sceotend scoldon». Вновь и вновь я беззвучно произносил во мраке это бессмысленное заклинание, чтобы отогнать демонов. К усадьбе мы подбирались куда дольше, чем я ожидал, и я уже забеспокоился, что мы сбились с пути, но тут учуял запах дыма, а Финан, должно быть, увидел слева отблеск огня. Он дернул меня за плащ и прошептал:
— Туда.
Теперь мы шли по дороге. Под ногами уже не было травы, только замерзшая грязь, овечий и конский навоз. Но крошечный мерцающий огонек, пробивающийся сквозь ставни дома, выдавал щель между бревнами частокола. Когда мы подобрались к усадьбе, не залаяла ни одна собака, никто не поднял тревогу. Ворота держались на вбитых в пару высоких столбов железных петлях. Мы не слышали ничего, кроме собственных шагов, дыхания слабого ночного ветра, далекого тявканья лис и уханья сов.
— Готовы? — шепотом спросил я Берга и Кеттила.
— Готовы, — ответил Берг.
Я встал спиной к воротам, сцепил руки в замок, и Берг, молодой и сильный, оперся руками мне на плечи, оттолкнулся от моих сложенных рук и метнулся вверх, а я подтолкнул снизу. Берг перекинул ногу через ворота, что-то скрипнуло, я ждал, что залают собаки, но место Берга уже занял Кеттил.
— Я внизу, — тихо сообщил Берг. Он спрыгнул по ту сторону ворот, и я подтолкнул Кеттила, который последовал за Бергом, а мне подумалось, что поднятый ими шум мог бы разбудить и мертвеца, особенно когда эта парочка потянула заскрежетавший огромный засов. Но никто так и не залаял. Когда Берг и Кеттил толкнули створку ворот, петли заскрипели.
— Зови Эадрика, — приказал я, и Финан коротко свистнул. Люди Эадрика шли за нами и сейчас растянулись по всей усадьбе, чтобы никто не ушел через неизвестные нам ворота или не перелез через забор, как это сделали Берг и Кеттил. Сам Эадрик и двое его людей присоединились к нам, когда Берг и Кеттил отворили ворота.
— Дело несложное, господин, — сказал Кеттил.
— Это только пока.
И тут проснулись собаки. Две залаяли где-то слева, но, видимо, были на привязи, поскольку не выбежала ни одна. Заблеяли овцы, отчего собаки затявкали еще громче.
Мы с Финаном подошли к двери главного дома, и я услышал вдали какой-то шорох, женщина прикрикнула на собак, чтобы смолкли. Я вытащил из ножен Вздох Змея, а Финан — Душегуба. Я думал, дверь придется выламывать, но оказалось, что обитатели дома готовы открыть — я услышал, как отодвигают деревянный засов.
Дверь распахнулась, свет упал в темный двор. Внутри зала слуга как раз подкладывал дрова в очаг, взметнулись языки пламени, и в их свете в паре шагов от двери я увидел двух мужчин без шлемов и кольчуг, но с длинными копьями наготове. Между ними стояла закутанная в одеяло женщина.
А что же увидели они?
Они увидели ночной кошмар. Пред ними предстали войны с обнаженными мечами, воины в кольчугах, воины в украшенных и наглухо застегнутых шлемах, воины в плащах, ночные бойцы, ходячие тени с сияющими клинками. Один из той пары поднял копье, и я отвел его в сторону Вздохом Змея. Движениям норвежца недоставало уверенности, он был слишком напуган, чтобы нормально атаковать, но не задумываясь поднял оружие и ахнул, когда мой тяжелый меч выбил копье из его рук. Оно грохнулось на пол в тот миг, когда мы с Финаном вошли в дом. Эадрик и его люди следовали за нами по пятам.
— Брось копье! — рявкнул я второму, и когда он не подчинился, Финан просто отобрал у него оружие.
— Кто вы такие? — спросила женщина. Она выказала бо́льшую дерзость, чем отступившие мужчины. Седые волосы женщины под белой шерстяной шапкой были стянуты в узел на затылке. Сама она — высокая, крепко сложенная, с властным лицом и негодующим взглядом. Женщина воинственно смотрела на меня, сжимая накинутое на плечи тяжелое одеяло.
— Кто вы такие? — требовательно повторила она.
— Твои гости, — ответил я и прошел мимо нее к очагу, где испуганно съежился слуга, поддерживавший огонь. — Эадрик!
— Господин?
Эадрик подбежал ко мне, радуясь тому небольшому теплу, что давал очаг.
— Саксы! — злобно прошипела мне вслед хозяйка.
Я не обратил на нее внимания.
— Обыщи сарай, — приказал я Эадрику, — потом разожги костер во дворе, и старайся не сжечь забор.
Свет костра станет сигналом нашим людям, ждущим в заледенелой низине. Эадрик, пожилой и полностью надежный, был, наверное, лучшим моим разведчиком. Он обернул вокруг куска дерева сухие камыши с пола, поджег их и вынес импровизированный факел в темноту, двое его людей последовали за ним.
— Кеттил, Берг, обыщите дом, — приказал я. Под высоким помостом находилась отдельная комната. — Посмотрите там, — махнул я Бергу, указывая на эту дверь, спрятал Вздох Змея в ножны и вернулся к женщине. — Твое имя? — спросил я на норманнском языке.
— Мое имя — не для саксонских подонков, — сказала она.
Я посмотрел на двоих разоруженных мужчин.
— Твои слуги?
Она не ответила, но это было и ни к чему. И так ясно, что она здесь главная, а эти двое боятся ее, как и меня.
— Я буду выкалывать им глаза, по одному, — сказал я, — пока ты не назовешь свое имя.
Она не хотела мне подчиняться, но передумала, когда я отцепил с пояса нож, и один из слуг заскулил.
— Фрита, — нехотя назвалась она.
— Ты вдова? Или жена?
— Я жена Халлбьорна, — гордо сказала она, и он скоро придет, вместе со своими людьми.
— Ты меня напугала, — ответил я.
Люди Эадрика потащили дрова из дома во двор. Если мы разожжем огромный костер на открытом воздухе, есть небольшой риск растревожить ближайших соседей, но я готов был на него пойти. Даже если кто-то увидит пламя, вряд ли этой холодной и темной ночью он пойдет узнавать, в чем дело. А мне надо было дать замерзшим воинам и лошадям кров и тепло.
Радостно ухмыляясь, Берг втолкнул в зал двух служанок.
— Больше здесь никого, господин, и сзади только одна дверь.
— Запертая?
— Да, господин.
— Держи ее запертой, — сказал я, потом обратился к служанкам: — Вы двое. Найдите еду и эль, тащите сюда. Тащите все!
Одна девушка бросила взгляд на Фриту, словно спрашивала разрешения. Я рявкнул, сделав шаг в ее сторону, и девушка убежала.
Фрита заметила амулет в виде молота, висящий поверх моей кольчуги. Такой же она увидела на шее Берга, потом перевела взгляд на Финана, носившего крест. Женщина смутилась и явно хотела заговорить, но тут снаружи донесся крик — визг, мгновение тишины, а потом мужской хохот. Фрита стиснула руки.
Со двора, где уже полыхал огонь, зашел Эадрик.
— В маленьком доме есть еще женщины, господин, — сказал он, — и дети. В сарае двое рабов, пара псов, стадо паршивых овец и всего одна лошадь.
— Приведи сюда всех людей, — приказал я ему. — А что это за шум?
Эадрик пожал плечами.
— Это где-то снаружи, господин.
Ответом на мой вопрос оказался мальчик, не старше лет одиннадцати-двенадцати, которого притащил ухмыляющийся Фолькбалд, фриз-здоровяк.
— Этот мелкий паршивец перепрыгнул через забор, господин, — пояснил Фолькбалд, — и пустился бежать.
— Не причиняйте ему вреда! — взмолилась Фрита. — Прошу тебя, господин!
Я приблизился к ней, пристально глядя в глаза.
— Значит, больше я не подонок?
— Пожалуйста, господин, — повторила она.
— Твой сын? — догадался я, и она кивнула. — Единственный? — Она снова кивнула. — Его имя? — потребовал я.
— Йогриммр, — прошептала она. На ее глаза навернулись слезы.
— И куда ты бежал, Йогриммр? — спросил я мальчишку, продолжая смотреть в глаза матери.
— За подмогой, — ответил он, и в еще не сломавшемся голосе я услышал вызов. Я обернулся и увидел, как яростно он на меня смотрит. Над мальчишкой возвышался ухмыляющийся Фолькбалд.
Я опять перевел взгляд на мать, но продолжил говорить с сыном.
— А скажи-ка мне, Йогриммр, где твой отец?
— Идет тебя убивать.
— Многие это пробовали, мальчик. Я наполнил скамьи Вальхаллы теми, кто думал, что меня можно убить. А теперь говори то, что я хочу знать.
Мальчишка упрямо молчал, но заговорила мать.
— Он ушел, чтобы присоединиться к своему господину.
— К Арнборгу? — догадался я.
— К Арнборгу.
— Арнборг — великий воин! — выкрикнул за моей спиной мальчик.
— Арнборг, — ответил я, — кусок лягушачьего дерьма. И где же он?
Я продолжал смотреть в глаза Фриты, в которых мелькнул страх.
— Не скажу! — дерзко крикнул Йогриммр.
— Фолькбалд, — спросил я, не сводя глаз с Фриты, — как мы нынче убиваем маленьких мальчиков?
Видимо, Фолькбалд растерялся, поскольку ничего не ответил, но Кеттил, обыскивающий высокий помост над залом, оказался смышленее.
— Последнего мы прикончили, прибив голову гвоздями к стене, господин.
— Да, припоминаю, — я улыбнулся Фрите. — Где Арнборг?
— Они ушли на восток, господин!
— Тот гвоздь вошел быстро, да, Кеттил?
— Даже чересчур, господин, — откликнулся он, — мальчишка помер, так ничего не успев нам сказать! Ты говорил, в следующий раз надо вбивать помедленнее.
— А как мы убили предыдущего мальчишку?
— Это того, что орал, господин? — радостно откликнулся Кеттил. — Это его мы сожгли заживо?
— Нет, — Фолькбалд наконец-то сообразил, о чем разговор. — С того ублюдка мы живьем содрали кожу. Сожгли мы другого мальца, до него. Помнишь? Жирный мальчишка, он так шкворчал. А запах, как от свинины на горячих камнях.
— Арнборг ушел на восток, — отчаянно повторила Фрита. — И я не знаю куда!
Я ей поверил.
— Когда?
— Две недели назад.
Я услышал стук копыт в освещенном костром дворе и понял, что остальные мои люди благополучно привели лошадей в усадьбу, теперь она наша. Воины приходили в тепло, и в зале уже становилось тесно. Захваченных женщин и детей тоже загнали внутрь.
— Сколько мужчин уехало с твоим мужем? — спросил я у Фриты.
— Шестеро, господин.
— А сколько людей у Арнборга?
Она пожала плечами.
— Должно быть, много, господин.
Она толком не знала, но я продолжал давить.
— Много? Сотня? Две?
— Много, господин!
— Они отправились к Скёллю? — спросил я.
Она кивнула.
— Да, господин. Они пошли к Скёллю.
— Скёлль — великий король! — вызывающе выкрикнул ее сын. — Он — воин-волк! У него есть колдун, превращающий людей в лед!
Я не стал обращать внимания на детское хвастовство.
— А Скёлль, — продолжил я допрашивать Фриту, — куда он пошел?
— На восток, господин, — беспомощно сказала она.
— Далеко ли дом Арнборга? — спросил я.
— Поблизости, господин.
— И много ли людей он там оставил?
Она колебалась, но увидев мой взгляд, брошенный на ее сына, ответила:
— Человек двадцать, господин.
Мы затворили ворота, разместили лошадей в маленьком доме и в сараях, подбросили дров в большой костер, сожрали еду Халлбьорна, и некоторые заснули — правда, только после того, как допросили каждого пленника и выяснили, что усадьба Арнборга в самом деле недалеко, возле Риббела, там, где река расширяется в огромную дельту. Фрита, боявшаяся за жизнь сына, теперь говорила охотно и уверяла, что это не больше часа пути.
— С нашей крыши можно увидеть его дом, господин, — сказала она.
— Он наверняка оставил там воинов, — сказал мне Финан на рассвете.
— Но куда он ушел? И куда отправился Скёлль?
— На восток, — больше Финан не мог ничего сказать. — Может, просто пошли в набег за скотом? В большой набег?
— Зимой? Не много сейчас скота на выпасе.
Когда наступала осень и землю охватывал зимний холод, мы забивали скот, оставляли лишь на развод, и большая часть ценных животных стояла бы взаперти. Я опасался, что принял неправильное решение, что нужно не искать монаха-предателя, а спешить назад, в Беббанбург. Но Фрита сказала, что ее мужчины ушли две недели назад, а значит, они уже сделали то, что намеревались. И раз уж мы так далеко зашли, стоит найти монаха со шрамом на тонзуре. Если он, конечно, сюда вернулся.
А значит, мы должны захватить дом Арнборга.

На войне все непросто, хотя в ту ночь, когда мы захватили дом Халлбьорна, судьба оказалась к нам благосклонна. Мы потеряли одного коня, сломавшего ногу в канаве, но больше пострадали только от холода.
Дом Арнборга захватить так легко не удастся. Но, по крайней мере, в усадьбе Халлбьорна мы ближе к его дому и, что еще лучше, до сих пор не замечены. Мы находились на земле Арнборга, и никто из его людей не знал, что мы здесь. Однако после того, как мы покинем это поместье, нам больше не скрыться, и надо скакать по замерзшей земле, чтобы достичь дома Арнборга прежде, чем весть о нашем приближении поднимет по тревоге людей, оставленных его охранять. Расспросив Фриту и ее слуг, мы узнали, что дом выстроен за притоком Риббела и окружен сараями, амбарами и крепким забором, а Арнборг оставил гарнизон для обороны. Слуга, который за день до нашего появления возил туда яйца, согласился с Фритой в том, что, возможно, там человек двадцать.
— Или тридцать, господин.
— Может, сорок, а возможно, и пятьдесят, — ворчал Финан, когда мы скакали по окоченевшей земле.
— По крайней мере, он не в римском форте, — ответил я.
Арнборг мог занять старый форт, стоявший дальше вглубь побережья, но, судя по тому, что мы услышали, предпочел жить ближе к устью Риббела, откуда его корабли могли выходить в море и захватывать богатые грузы.
Двадцать воинов — не слишком-то грозный враг, но их преимущество в том, что они укрылись за частоколом, и пусть деревянный забор не так внушителен, как огромные бастионы Беббанбурга, это все же значительное препятствие, поэтому мы мчались во весь опор. Если защитники усадьбы узнают о нашем приближении, то успеют подготовиться, но если мы появимся неожиданно, половина из них будет греться у очага в доме. Мы следовали по хорошо протоптанной тропе, огибающей многочисленные притоки Риббела. Пересекали соленые болота, продирались сквозь заросли камыша, и вокруг с криком взлетали в воздух стаи болотных птиц. Тысячи белых крыльев в небе не заметить было невозможно, а значит, люди Арнборга уже знают, что кто-то движется по берегу, но с чего им думать, что это враг?
Копыта лошадей разбили тонкий ледок там, где дорога проходила через мелкий ручей. На моем бедре звякал Вздох Змея, по спине ритмично постукивал щит. Мы поднялись по длинному пологому склону, поросшему густым ивняком и ольхой, нырнули под низкие ветви, опять выехали на солнечный свет и увидели усадьбу Арнборга такой, как описывали ее люди Фриты.
Дом был выстроен в очень удачном месте. Здесь изгибался один из многочисленных притоков Риббела, и вода защищала две стороны высокого частокола. На реке стояли три корабля, привязанные к бревенчатому причалу с северной стороны усадьбы Арнборга, которая тянулась южнее, по меньшей мере, шагах в шестидесяти. За стеной виднелись крыша большого дома и скопище других строений — сараев, конюшен, амбаров. Единственные ворота, какие я разглядел — с южной стороны, и они закрыты. Над воротами висел флаг, но этим безветренным утром символ на ткани нельзя было разглядеть. Наверное, над воротами располагалась боевая площадка, поскольку там стояли два воина с копьями, которые некоторое время растерянно глазели на нас. Я помахал им в надежде, что этот жест убедит их в нашем дружелюбии, но один что-то крикнул, обернувшись в сторону усадьбы.
Есть два способа захватить усадьбу, окруженную стенами. Первый, и самый простой — показать защитникам, что нас куда больше, и пообещать им жизнь, если сдадутся. Обычно это работает, но я понимал, что за эту усадьбу придется драться. Арнборг — воин и вождь, и мы знали, что он оставил гарнизон для защиты дома, а значит, воины предпочтут сражаться, а не предать доверие господина. Так что сражение неизбежно, но раз так, я хотел, чтобы оно было кратким.
— Берг! — позвал я. — Ты знаешь, что делать! Действуй!
Я свернул с дороги, отъехал от частокола и погнал Тинтрига через вспаханное поле, где он шел медленнее. Финан и основная часть воинов следовали за мной, но Берг повел одиннадцать самых юных и проворных прямо к ближайшему углу ограды, который, как и остальную часть стены, обращенную к берегу, защищал наполненный водой ров. В нем росли камыши, и это выдавало малую глубину, я даже подумал, что он быстро пересыхает с отливом.
Раб с фермы Халлбьорна сказал, что ров глубиной меньше, чем по колено, и мне оставалось лишь надеяться, что это правда. Человек на боевой площадке снова крикнул и указал на угол, где я увидел барахтающегося во рву коня Берга и самого Берга, цепляющегося за частокол, стоя в седле. Он дотянулся, схватился за самый верх. Мгновение Берг балансировал на фоне ночного неба, потом перелез через стену. Видимо, в углу тоже была площадка, поскольку, стоя там, Берг наклонился и протянул руку, чтобы помочь перелезть следующему. В канаву спускались другие лошади, казалось, это заняло много времени, но, наконец, все двенадцать воинов сумели подняться в седле, перемахнуть через высокую стену и спрыгнуть с площадки на землю.
— Помнишь, когда-то и мы так могли? — Финан осадил коня рядом со мной.
Я рассмеялся.
— Если понадобится, приятель, мы и сейчас сумеем.
— Два шиллинга на то, что ты свалишься с лошади, — сказал Финан, и возможно, он был прав.
Площадка, должно быть, тянулась не по всей длине южной стены, и два стражника с копьями у ворот предпочли удрать, а не сражаться с захватчиками. Я услышал крик, лязг мечей и направил Тинтрига к воротам. Шум в усадьбе стал громче — удары стали о сталь, гневные крики.
— Это я должен был их вести, — сказал я.
— Ну и болтался бы до сих пор на стене, — сказал Финан. — Это работа для молодых дурней, не для стариков вроде нас.
И мои молодые дурни, гордые воины, сделали все как надо. На площадке у ворот появился Годрик и махнул нам, призывая входить. Ворота открылись, я пришпорил Тинтрига и вытащил из ножен Вздох Змея. Нам удалось застать гарнизон врасплох, а теперь мы его за это накажем. Я выгнал Тинтрига с пашни обратно на дорогу, копыта застучали по утоптанной твердой земле, по короткой насыпи, пересекающей неглубокий ров. Я пригнулся под перекладиной ворот и увидел слева кучку бегущих воинов, они собирались напасть на юных воинов Берга, которые, стоя спиной к частоколу, отражали атаку равного числа норвежцев с мечами. Но на большинстве противников не было ни кольчуг, ни шлемов.
Кто-то справа гневно кричал, я развернул Тинтрига, чтобы встретиться с крикуном, и увидел, как на меня несется копье. Я снова дернул Тинтрига влево, и копье пролетело совсем рядом — так близко, что листовидный наконечник вспорол мне правый сапог. Я пришпорил коня в сторону бросившего копье, он снова вскрикнул, и я понял, что это женщина в плотном шерстяном платье, темном меховом плаще и с посеребренным шлемом на черных волосах. Она кричала, чтобы ей принесли другое копье, но было уже слишком поздно.
Мои всадники протиснулись через ворота, опустили копья и атаковали противников Берга. Я увидел, как вонзается в спину копье, как спина жертвы изгибается, подобно натянутому луку, и вдруг норвежцы побросали мечи и опустились на колени. В лужах крови валялась пара трупов, а раненый полз в сторону хижин с волочащимися по грязи кишками.
Лаяла собака. Женщина все требовала другое копье, поэтому я подъехал к ней и плашмя ударил мечом по шлему, а она схватила меня за ногу и попыталась стащить с седла. Я снова ударил, уже намного сильнее, но все еще плашмя, и на этот раз она повалилась на спину, шлем съехал набок, и копна черных волос закрыла ее злобное лицо.
— Затворяй ворота! — велел я Бергу.
— Вы кого-нибудь потеряли? — спросил его Финан.
— Нет! — сказал Берг, с трудом закрывая ворота.
— Молодцы! — крикнул я, — хорошо сработано. Мои юные воины забрались на стену и разбили защитников, которые, хоть и не ожидали атаки, все же были гораздо более многочисленны и отреагировали быстрее, чем мы ожидали. Я коснулся молота на груди, молча поблагодарил богов за удачу, и тут меня озарило.
Меня поразила одна мысль. Если боги оказывают тебе милость, то в следующий миг накажут.
И в этот момент маленькой победы, под проясняющимся небом меня накрыла внезапная темнота. Мысль обожгла, как удар Гунгнира, смертоносного копья Одина. Я проклят. Не могу сказать, как я понял, что проклят, только это случилось. Я знал, что сейчас боги смеются надо мной, а три норны, три бессердечные пряхи у подножия Иггдрасиля, играют с нитями моей судьбы. Светило солнце, но для меня мир словно накрыла черная грозовая туча, и я просто сидел в седле, неподвижно и слепо глядя на хижины, а люди Арнборга испуганно взирали оттуда на нас.
— Господин? — Финан направил ко мне коня. — Господин! — повторил он громче.
Я оглядывался в поисках знамения, что я не проклят. Пролетающая птица может указать на волю богов, думал я, но птиц поблизости не было видно. В этом птичьем краю, возле полного птиц устья реки — только жгучее зимнее солнце, бледное небо и высокие перистые облака.
— На мне проклятье, — сказал я.
— Нет, господин, — ответил Финан, касаясь креста на своей груди.
— Проклятье, — сказал я. — Надо было идти в Беббанбург, а не сюда.
— Нет, господин, — повторил Финан.
— Просто найди того монаха.
— Если он здесь.
— Найди его!
Но что толку искать брата Бедвульфа, если сам я проклят? Я мог сражаться с Арнборгом, со Скёллем и Этельхельмом, но не с богами. Я проклят.
Wyrd bið ful āræd. Судьба неумолима.

Глава 4 

Боги к нам не добры, не больше, чем дети к своим игрушкам. Мы здесь, чтобы развлекать богов, временами это жестокие развлечения. Конечно, христиане считают, что причина любой неудачи — в наших грехах, что злая судьба — это способ, которым нас карает их пригвожденный бог, а если напомнить им, как нечестивые процветают — они просто скажут, что их бог непостижим. То есть, у них нет объяснения. Я не сделал ничего, что могло бы разгневать богов, но им и не нужен повод.
Боги просто развлекаются, играют мной как ребенок игрушкой, и потому я сжимал рукой в перчатке молот, свой амулет, и молился о том, чтобы я ошибался. Может быть, моя уверенность в том, что я проклят — ошибка, но в зимнем небе не видно птиц, это знак, что я лишь игрушка в руках жестоких богов. Жестоких? Да, конечно, как дети. Я вспомнил, как смеялся отец Беокка, когда я как-то сказал, что наши боги как дети.
— Как может Бог быть как дитя? — возмутился он.
— Разве не вы, христиане, говорите, что мы должны быть как Христос?
Он нахмурился, подозревая ловушку, затем неохотно кивнул.
— Да, мы действительно должны быть как Христос.
— А в детстве, — давил я на него, — разве не ты утверждал, что твой распятый бог сказал, что мы должны быть как маленькие дети?
Минуту он просто возмущенно смотрел на меня, а после отметил, что погода становится холоднее. Я скучал по отцу Беокке. Он отогнал бы мой страх проклятия, но сам я не мог отделаться от уверенности, что судьба внезапно стала зловещей. Выжить — вот все, что тут можно сделать, и для начала надо выяснить, находится ли до сих пор монах Бедвульф в форте Арнборга.
— Эрика, — сказал Финан за моей спиной. Я обернулся в недоумении, увидев, как он схватил рассерженную женщину, пытавшуюся убить меня брошенным копьем. — Ее зовут Эрика, — объяснил Финан, — и она жена Арнборга.
— Где Арнборг? — спросил я ее.
— Охотится за тобой, — ответила она.
— Охотится за мной где?
— Где бы он ни был.
— Я заставлю ее говорить, господин, — произнес Эадрик. Он говорил на английском, и Эрика не понимала его, но она поняла злобное выражение его лица.
— Нет, — сказал я, выпрыгнув из седла, и окликнул Рорика, чтобы взял Тинтрига. — Госпожа, — обратился я к Эрике, — прошлой ночью мы захватили ферму Халлбьорна. Его жена тоже пыталась бросить мне вызов. Как думаешь, что с ней сейчас?
Эрика не ответила. Красивая женщина, лет тридцати на вид, темные глаза, высокие скулы.
— Жена Халлбьорна жива, — сказал я. — Как и ее сын. Мы не причинили никому из них зла, и оставили им серебро в уплату за съеденную нами пищу. Ты меня понимаешь?
Она все так же молчала.
— Я не хочу причинять тебе вред, — продолжал я, — но я нуждаюсь в ответах, и обещаю, что получу их, так или иначе. Думаю, проще было бы, чтобы ты просто все мне сказала. Итак, где же Арнборг?
— Ушел на восток, — отрывисто ответила она.
— Куда?
— На восток, — с упорством повторила она.
— Со Скёллем?
— Да, с ярлом Скёллем! И молись о том, чтобы тебе никогда не встречать ни его, ни его колдуна!
Она плюнула в мою сторону, но не попала. А упоминание знаменитого колдуна Скёлля заставило меня содрогнуться. Может, он меня проклял?
Я приблизился к ней, по-прежнему держа в руке обнаженный меч. Я видел, как испуганно смотрит она на клинок.
— Монах, проповедник Бедвульф. Он здесь?
Ее рассмешил мой вопрос.
— Это из-за него вы пришли?
— Этот монах здесь? — спокойно повторил я.
— Ты можешь его найти, — усмехнулась она, кивая в сторону строений за большим домом. — Конечно, он в своей хижине.
— Что за хижина?
— Которая самая грязная. И самая маленькая.
— Мы уйдем совсем скоро, — сказал я ей, убирая в ножны Вздох Змея, медленно, чтобы Эрика поняла, и заметил, что она глядит на клинок. — И мой меч, — продолжал я, — не в крови. Но если кто-нибудь из твоих людей поднимет руку на нас, клинок омоется кровью. И если это сделаешь ты — кровь будет твоей, — я кивнул Финану. — Отпусти ее.
Мы — Финан, Берг и я — прошли мимо большого дома, мимо двух амбаров и кузницы, воняющей дымом, туда, где сгрудились маленькие лачуги воинов Арнборга. Большинство мужчин уехали со своим хозяином на восток, но их женщины оставались здесь, и сейчас наблюдали, как мы идем к последнему домику, хибарке с соломенной крышей и струящимся из дыры дымом. Угрюмая женщина подтвердила, что это и есть дом монаха.
— У них был побольше, — сказала она, — но когда другой монах умер... — она пожала плечами.
— Монах здесь? — спросил я ее.
— Здесь, — ответила она.
Хижина оказалась плетеной из тростника, прутьев и высохшей на солнце глины. Вход был такой низкий, что нам пришлось бы заползать внутрь, поэтому я просто извлек Вздох Змея и снес клинком покрытую мхом солому. Внутри завопила женщина, потом, когда я сорвал с крыши тростник, и открылась дыра, закричала снова. Я прорубил отверстие до низкого дверного проема. Финан и Берг помогали, отбрасывая в сторону дерево, ивовые прутья и камыши, пока, наконец, мы не смогли заглянуть внутрь хижины.
Возле дальней стены двое сидели у очага, где горел небольшой огонь. Девушка прижимала платье к груди и испуганно смотрела на нас округлившимися глазами. Мужчину с ней рядом, который обнимал ее за плечи и выглядел таким же напуганным, я узнал не сразу. На самом деле, я испугался, что мы разнесли не ту хижину, поскольку у человека, пытавшегося укрыть девушку, тонзуры не было, вся голова заросла темными волосами. Но он поднял взгляд, и я опознал его.
— Брат Бедвульф! — произнес я.
— Нет, — он отчаянно замотал головой. — Нет!
— Или ты брат Осрик?
— Нет, — захныкал он, — нет!
— Да, — сказал я, а потом шагнул в разоренную хижину, нагнулся и схватил брата Бедвульфа за черную рясу. Он взвизгнул, девушка ахнула, но я протащил беспомощное тело через горящий очаг. Бедвульф взвыл от боли, а шерстяная ряса начала тлеть. Я швырнул его на гнилой тростник и смотрел, как он сбивает слабый огонь с одежды.
— Брат Бедвульф, нам нужно поговорить, — сказал я.
Что мы и сделали.

Конечно, все дело в девушке. Ее звали Винфлед, на вид лет тринадцати или четырнадцати. Рабыня из саксов, худая как ободранная веточка ивы. Глаза большие и робкие, остренький нос, рыжеватые волосы и торчащие передние зубы. Похожа на заморенную голодом белку. Брат Бедвульф влюбился в нее. Он давал клятву целибата — одно из многих нелепых требований к христианским монахам, но белка Винфлед оказалась сильнее, чем священные обеты пригвожденному богу.
— Я взял ее в жены, господин, — каялся он, скрючившись у моих ног.
— Выходит, больше ты не монах?
— Не монах, господин.
— Но ты одет как монах, — я кивнул на его опаленное одеяние с грязным черным капюшоном и поясом из веревки.
Он трясся, то ли от страха, то ли от холода, не поймешь. Возможно, все вместе.
— У меня нет другой одежды, господин.
Из разбитой хижины выбралась его белка и опустилась на колени рядом с любовником. Она наклонила голову, потом протянула маленькую бледную руку, и Бедвульф ее сжал. Оба дрожали в ужасе.
— Смотри на меня, девушка, — приказал я, и она боязливо подняла бледно-голубые глаза. — Ты из саксов?
— Мерсийка, господин, — голос звучал как шепот.
— Рабыня?
— Да, господин.
Девушку захватили норвежцы-налетчики, когда она отгоняла птиц от свежезасеянного поля. Она сказала, что это произошло год назад. Я спросил, откуда она, и вопрос, похоже, ее смутил.
— Из дома, господин, — вот все, что она смогла мне сказать. Девчонка расплакалась, Бедвульф обнял ее за плечи.
— Назови хотя бы одну причину, из-за которой мне не стоит снимать твою голову с плеч.
— Они хотели убить ее, господин.
— Винфлед?
— Арнборг сказал, что убьет ее, если я не сделаю, как он хочет, — бывший монах опустил голову в ожидании. Я молчал. — Они говорили, что утопят ее, господин, — забормотал Бедвульф, — как утопили брата Эдвина.
— Другого проповедника?
— Да, господин.
— Говоришь, его утопили?
— Ты можешь сам увидеть его, господин, — с внезапной настойчивостью сказал Бедвульф. Он указал на север. — Он все еще там, господин.
— Где?
— Там, господин.
Он указывал на небольшие ворота, ведущие, как я полагал, к длинной пристани, где пришвартованы корабли. Мне стало любопытно.
— Ну, покажи, — сказал я.
Берг пинком распахнул ворота, и мы вышли на деревянный причал. Было время отлива, и три корабля накренились в грязи, швартовые канаты провисли.
— Вот, господин, — сказал Бедвульф, указывая на толстый столб, погруженный в грязь за палубой ближайшего корабля. На столбе веревкой был высоко привязан скелет. Череп отвалился, ребра торчали наружу, плоть разорвана птичьими клювами.
— Как это случилось?
— Ярл Арнборг привязал его здесь, господин, во время отлива.
— А почему?
— Ярл сказал, что им незачем платить дань Мерсии, господин, и ему не нужны слюнявые проповедники. Он так и сказал, господин.
Это имело смысл. Мятеж в Мерсии убедил Арнборга в том, что саксы слабеют, и он, должно быть, решил больше не платить дань и не держать у себя христианских монахов. Поэтому брат Эдвин и оказался на том столбе, и я представил, как подступают волны, мощный прилив заливает илистый берег, и вода медленно поднимается, на радость наблюдающим норвежцам. Монах, должно быть, кричал, моля о спасении своего бога или норвежцев. А прилив все продолжал подниматься, и привязанный тянулся вверх, из последних сил хватал воздух, слушая смех врагов.
— Почему ярл Арнборг не убил и тебя? — спросил я у Бедвульфа.
Он не ответил, и я схватил его рясу, поволок монаха на край причала и заставил заглянуть вниз, в чуть колышущуюся воду, едва покрывавшую илистое дно залива.
— Почему ярл Арнборг не убил и тебя? — рявкнул я.
Он издал слабый звук — то ли хныканье, то ли стон, и я подтолкнул его, как будто хотел сбросить вниз.
— Говори!
— Он думал, что я смогу быть полезен, господин, — прошептал он.
— Обманывая меня.
— Да, господин, — сказал он, — прости, господин. Пожалуйста.
Несколько мгновений я подержал его над водой, потом подтащил обратно.
— Зачем? — спросил я. Он трясся так, что, казалось, не мог отвечать, и поэтому я хорошенько приложил его о забор, ограждавший причал. Он сполз вниз по бревнам. Винфлед пошла в его сторону, но застыла на месте, увидев, что я достаю Вздох Змея.
— Нет! — громко завопила она.
Не обращая внимания на девчонку, я приставил острие клинка к горлу Бедвульфа.
— Почему, — спросил я, — Арнборг хотел, чтобы я направился в Честер?
— Чтобы тебя не было в Йорвике, господин.
Он говорил так тихо, что я подумал, будто ослышался.
— Чтобы где меня не было?
— В Йорвике, господин. В Эофервике.
Йорвик? Этим именем норвежцы и датчане называли Эофервик. Я озадаченно рассматривал Бедвульфа.
— А с чего бы я оказался в Эофервике? — я спрашивал, скорее себя, чем это жалкое подобие человека, пресмыкающееся у моих ног.
— Ты был там на Рождество, господин, — ответил он. — Известно, что ты... — его голос совсем затих.
— Что известно? — я коснулся лезвием меча щетины на его подбородке.
— Что ты часто бываешь в Йорвике, господин.
— Где правит мой зять, и где живет моя дочь, — заключил я. — Конечно, я посещаю Эофервик.
Внезапно я понял. Должно быть, холод притупил мой рассудок, поскольку я таращился на Бедвульфа, как идиот, не видя смысла в его ответах. Теперь все его слова обрели смысл, даже слишком большой.
— Так ты говоришь, — спросил я его, — Скёлль пошел на Йорвик?
— Да, господин, — его голос был так тих, что я едва его слышал.
— Святой Иисус, — сказал Финан.
— Прошу тебя, господин! — вопила Винфлед.
— Заткнись, девчонка! — рявкнул я и отодвинул клинок. — Сколько воинов он повел?
— Ярл Арнборг взял шестьдесят три человека, господин.
— Не Арнборг. Дурак! Скёлль.
— Не знаю, господин.
Я сильнее прижал острие меча к его горлу.
— Сколько людей Скёлль повел на Йорвик? — опять спросил я. Бедвульф обмочился, покрытые инеем доски причала окрасились желтым. — Сколько? — повторил я, держа лезвие у его горла.
— Они все ушли, господин! — Бедвульф обвел рукой дельту холодной реки.
— Все?
— И норвежцы, и датчане — все, господин, — он опять указал на север. — Все, все, господин, отсюда до Хедина.
Местность к северу от Риббела звалась Кумбраландом, дикой землей. Она считалась частью Нортумбрии, но Этельстан был прав, утверждая, что там нет закона. Сигтрюгр объявил эту землю своей, но он ее не контролировал. Кумбраланд оставался дикой областью горных вершин и озер, где сильные правили и порабощали слабых. Река Хедин, как рубеж, отделяла Кумбраланд от земли скоттов, а между этой границей и Риббелом размещалось множество поселений датчан и норвежцев.
— Сколько человек уехало в Эофервик? — спросил я.
— Сотни, господин!
— И сколько?
— Три, а может, четыре... — понятно, что Бедвульф не знал. — Они все поскакали туда, господин, все они! Они решили, что никто не будет ждать атаки зимой.
«И это правда», — подумал я. Сезон сражений начинался весной, зимой народ едва терпел холод, скрючившись возле огня.
— Ну и зачем, — спросил я, — Скёлль ушел в Эофервик?
Ответ я знал, но хотел услышать от Бедвульфа подтверждение.
Тот в ужасе перекрестился.
— Он станет королем Нортумбрии, господин. — С отчаянием на лице он рискнул поднять на меня взгляд. — И он страшный, господин.
— Страшный?
— У него есть могущественный колдун, а Скёлль — ульфхеднар.
До этой минуты проклятие было лишь смутным страхом, бесформенным, как завитки дыхания змея на клинке моего меча. Теперь страх обратился в нечто твердое, холодное и ужасное, как сам клинок.
Мой враг — воин-волк, решил стать королем всей Нортумбрии.
А я был проклят.

Эрика, жена Арнборга, насмехалась над нами.
— Воины Скёлля — ульфхеднары, они вас прикончат. Вы овцы, а они волки. Ваша кровь пропитает склоны холмов, из ваших шкур сделают седла, вашей плотью накормят свиней! Они — ульфхеднары! Ты меня слышал, сакс! Они — ульфхеднары!
Мы вернулись в дом Арнборга, где дюжина моих людей в поисках добычи рылась в сундуках и белье. Я не взял ничего, кроме еды и эля, из усадьбы Халлбьорна и даже за это заплатил серебром. Но Эрика посмела бросить мне вызов, оскорблять и нагонять страх, и потому я позволил своим разграбить ее припасы. Пока она произносила свою тираду, я не мешал говорить, а отошел к очагу, взял овсяную лепешку и откусил.
— Неплохо! — похвалил я.
— Чтоб ты ей подавился, — проворчала Эрика.
— Господин! Господин! — Рорик, мой слуга, стащил висевший над воротами флаг. Бледно-серый, с вышитым черным топором. Рорик развернул полотно, и я мог рассмотреть тонкую и тщательную работу, вышивку, сделанную долгими зимними вечерами — прекрасный стяг, окаймленный черной полосой.
— Мне сжечь его, господин?
— Нет! Сохрани его!
— Возьмешь у меня хоть что-нибудь, — зашипела Эрика, — и твоя смерть будет долгой. Твои вопли донесутся эхом до мира мертвых, твоя душа достанется могильным червям, ты будешь корчиться в бесконечной агонии.
Я откусил еще кусок лепешки.
— Значит, твой муж — ульфхеднар?
— Он — воин-волк, сакс. Он питается требухой саксов.
— И его вышвырнули из Ирландии, — усмехнулся я. — Финан!
— Господин?
Я улыбнулся Эрике.
— Финан из Ирландии, — сказал я ей, и обернулся к нему. — Скажи мне, Финан, что ирландцы делают с ульфхеднарами?
Он тоже заулыбался.
— Мы убиваем их, господин, только сначала затыкаем свои уши шерстью.
— А зачем вы так делаете? — поинтересовался я, по-прежнему глядя на Эрику.
— Потому что они визжат, как плачущие младенцы, — отвечал Финан.
— Не всякому нравятся подобные звуки.
— Поэтому мы затыкаем уши, господин, — продолжал Финан, — а когда все младенцы-ульфхеднары дохнут, мы берем в рабыни их женщин.
— Что думаешь насчет этой? — я ткнул овсяной лепешкой в сторону Эрики. — Старовата она для наложницы?
— Она может готовить, — нехотя сказал он.
Эрика обернулась к нему.
— Чтоб ты сдох, как крыса... — начала она, но прервалась, потому что я запихал ей в рот остаток лепешки.
Я придержал ее и раскрошил об упрямо сжатые губы.
— В двух днях пути к югу отсюда есть рынок рабов, — сказал я Эрике, — и если услышу от тебя еще хоть одно слово — отвезу туда и продам какому-нибудь изголодавшемуся мерсийцу. И он захочет от тебя не еды. Так что веди себя тихо, женщина.
Она притихла. Сказать по правде, я ею восхищался. Гордая женщина, с глазами, полными вызова, имевшая смелость противостоять нам. Однако, ее слова оскорбляли моих людей.
— Берг! — позвал я.
— Господин?
Берг был на высоком помосте, рылся в кучах овечьих шкур.
— Ты мне говорил, что твой брат — ульфхеднар?
— Оба моих брата, господин. — Берг был норвежец, один из многих, что последовали за мной. Я спас его от расправы на валлийском побережье, и с тех самых пор он мне верен. — Я тоже был ульфхеднаром, господин, — гордо добавил Берг, касаясь пальцем щеки с татуировкой, головой волка. Волчья морда — мой знак, изображенный на щитах моих воинов, правда, татуировки на щеках Берга походили скорее на пару полуразложившихся свиней.
— Тогда скажи нам, кто такой ульфхеднар?
— Воин-волк, господин!
— Все мы воины-волки, — ответил я. — У нас волчья голова на щитах!
— На воина-волка перед боем снисходит волчий дух, господин.
— Он становится волком?
— Да, господин! Воин-волк сражается с волчьей яростью, потому что по духу он становится волком. Он воет как волк, он бежит как волк, и убивает как волк.
— Но мы, люди, убиваем волков, — возразил я, видя, как внимательно слушают наш разговор оказавшиеся в холле несколько моих воинов-саксов.
— Мы не убиваем Фенрира, господин, — отвечал Берг, — а Фенрир — волк, который убьет Одина в последнем хаосе Рагнарека, гибели мира.
Я увидел, как Эадрик перекрестился.
— Значит, воин-волк, — спросил я Берга, — получает дух великого волка?
— Величайшего из волков, господин! Это значит, что ульфхеднар дерется с яростью богов в сердце!
— Ну, а как же нам, простым людям, справиться с ульфхеднаром? — спросил я, надеясь, что Бергу хватит ума сообразить, для чего я задавал ему эти вопросы.
И Берг понял. Он рассмеялся и сбросил с помоста вниз волчью шкуру.
— Мы сами становимся ульфхеднарами, господин! Ты уже убивал ульфхеднаров во многих битвах! Ты и сам воин-волк, господин, может быть, величайший из всех, а мы — твоя стая!
Мне случалось убивать ульфхеднаров. Там, где прочие воины выкрикивали оскорбления, эти люди часто выли, как волки. Им нравилось носить волчьи шкуры. Они дрались как сумасшедшие, но безумцы — не лучшие воины. Они были свирепы и пренебрегали опасностью, однако мастерство воина начинается с часов, дней, недель, месяцев и годов тренировок: владение мечом, щитом и копьем. Бесконечное обучение ремеслу убийства.
Я насмотрелся врагов, вопивших, как дикие звери, с текущей слюной, безумным и диким взглядом, но они умирали точно так же, как и все остальные, нередко самыми первыми. Но все-таки, слово «ульфхеднар» нагоняло страх на многих воинов. Некоторые утверждали, что ульфхеднары сражаются пьяными, но так поступали и прочие воины. Рагнар, усыновивший меня, рассказывал, что воины-волки пьют мочу лошадей, что их кормят грибами, вызывающими странные видения, и, возможно, был прав. Берг разумно не упоминал ничего из этого. Рагнар ульфхеднаров боялся, говорил, что они сильнее, быстрее и гораздо яростнее других бойцов. Даже христиан, которые говорили, что не верят в Одина, Фенрира или Рагнарек, пугало безумие ульфхеднаров.
— Но мы сильнее, чем ульфхеднары, — настаивал я. — Мы волки из Беббанбурга, и ульфхеднары боятся нас! Вы слышите? — крикнул я на весь холл. — Они нас боятся! Иначе, зачем они послали монаха нас обмануть? Ульфхеднары боятся нас!
Да, им пришлось выманить нас подальше, через всю Британию. Может, это и лестно, но я не в том настроении, чтобы оценить. Скёлль Гриммарсон повел войско на Эофервик с единственной целью — захватить трон Нортумбрии, принадлежащий Сигтрюгру, моему зятю, и Скёлль постарался обеспечить, чтобы меня поблизости не было. Ульфхеднары явно боялись волков Беббанбурга.
Но несмотря на все, что я старался сказать своим людям, я боялся ульфхеднаров.
А теперь мы должны скакать на восток, им навстречу.

Бедвульф и его Белка отправились с нами. Я подумывал прикончить его за предательство, но Белка меня молила, а сам Бедвульф на коленях обещал показать мне огромный клад, если я сохраню ему жизнь.
— А что помешает мне прикончить тебя после того, как возьму тот клад? — спросил я.
— Ничего, господин.
— Ну, тогда показывай.
Он провел меня к небольшому, как я подумал, амбару — деревянной хижине, поднятой над землей на четырех камнях для защиты от вторжения грызунов. Бедвульф отодвинул засов и вскарабкался внутрь. Я влез следом и в тусклом свете увидел полки, заставленные горшками, каждый размером с голову. Бедвульф снял один, поставил на стол и маленьким ножиком взрезал воск, которым была запечатана деревянная крышка.
— Вот, остался только один, господин, — сказал он, снял крышку и протянул мне горшок.
В горшке были изрубленные коренья какого-то растения, вперемешку с мелкими коричневыми семенами. Я сквозь полумрак сарая взглянул на Бедвульфа.
— Семена и коренья?
— Это — секрет ульфхеднаров, господин, — сказал он.
Я зачерпнул горсть, понюхал. Воняло противно.
— Что это такое?
— Белена, господин.
Я ссыпал обратно семена и корни. Белена — сорняк, мы его опасались, поскольку свиньи могли им отравиться, а свиньи — ценность.
— Ульфхеднары это едят? — с сомнением поинтересовался я.
Бедвульф покачал головой.
— Я толку эту смесь, — он показал мне пестик и ступку на полке, — потом делаю притирание на шерстном жире и растертой траве.
— И Арнборг тебе доверял?
— В монастыре я был травником, господин. Я знаю такое, что никогда и в голову не придет людям Арнборга. Когда захворала его жена, я исцелил ее с помощью чистотела. Надо взять корни, потом десять раз прочесть Отче Наш, и смешать...
— Плевать мне на чистотел, — рявкнул я. — Рассказывай про белену!
— Я делал притирание для ярла Арнборга, господин, и получалось лучше, чем мазь, которую смешивал Снорри.
— Снорри?
— Колдун Скёлля, господин, — произнес Бедвульф, осеняя себя крестом. — Но он использовал для своей мази лепестки и листья этой травы. В семенах и корнях больше силы.
— Значит, ты делал притирания?
— И воины намазывали им кожу, господин.
— А что может эта мазь?
— Люди думают, что могут летать, господин. Они шатаются, они воют. Иногда просто падают и засыпают, но в бою эта мазь превращает их в безумцев.
Я опять понюхал горшок, и меня чуть не вырвало.
— А ты сам ее пробовал?
— Да, господин.
— И как?
— Я думал, что увидал Бога, господин. Он сиял, и он имел крылья.
— Ты видел бога? Не Винфлед?
Он покраснел.
— Я грешник, господин.
Я отдал ему горшок.
— Значит, Арнборг взял семена с собой?
— Он взял четыре горшка приготовленного притирания, господин.
— У тебя есть жир?
— Да, господин.
— Приготовь мне горшок, — приказал я ему.
— Господин? — умоляюще произнес он и дождался, пока я кивнул. — Если я здесь останусь, — продолжал он, — Эрика меня убьет. Она будет думать, что я привел вас сюда.
— В самом деле, это ты нас и привел, — сказал я, — но если ты так боишься, просто уйди. Ступай на юг, возьми с собой свою девчонку.
— Они за мной погонятся, господин. Возьми нас с собой. Я умею лечить больных. Прошу тебя, господин.
Я нахмурился.
— Как я могу тебе доверять?
— Разве я похож на того, кто посмеет еще раз разгневать тебя, господин?
И признаюсь, это заставило меня улыбнуться. Бедвульф напуган как следует. Убить его было бы просто, и даже приятно, но Винфлед казалась мне такой трогательной, слабенькой, как ребенок, и я уступил.
— Сделай мне волчью мазь, — приказал я Бедвульфу, — а потом можешь ехать с нами.
Мы разграбили дом — взяли теплую одежду, увели восемь лошадей, что еще оставались в конюшне Арнборга, сожгли три корабля на пристани, и под тусклым полуденным солнцем поскакали к востоку.
Финан гнал коня рядом с моим.
— И слабак же ты, господин, — сказал он.
— Неужели?
Он обернулся и, ухмыляясь, кивнул на Бедвульфа и Винфлед, усевшихся на одну лошадь — большого и смирного серого мерина, взятого из конюшни Арнборга. Белка ехала впереди, в объятьях монаха.
— Мне стало жаль ее, — сказал я.
— Это я и имел в виду.
— Убить его было бы слишком просто.
— Ну и что ты собрался с ним делать?
Я пожал плечами.
— Дать обоим уйти, полагаю. Мне неважно, что с ними будет. Я тревожусь о Стиорре и внуках.
Иногда я думал, что Стиорре, моей дочери, следовало бы родиться сыном — из моих детей она была самой сильной. Старший сын разделял ее силу, но он сделался христианином, священником, не больше, не меньше, и перестал быть мне сыном. Мой второй сын, названный, как и я, Утредом, был хорошим воином и человеком, но не имел силы воли Стиорры. Дочь вышла за Сигтрюгра, который когда-то был мне врагом. Но теперь он мой зять и король Нортумбрии, и вместе со своими двумя детьми они жили в старом римском дворце в Эофервике.
— Стены Эофервика крепкие, — сказал Финан, прочитав мои мысли.
— Но для Сигтрюгра и Стиорры враги — мерсийцы, — ответил я. — Не язычники. Если Скёлль подойдет к их воротам, они, скорее всего, пригласят его в город.
— Нет, если он привел с собой войско, — возразил Финан. Он взглянул на заходящее солнце. — Если я знаю Сигтрюгра, то Скёлль Гриммарсон и его люди к этому времени уже мертвы. — Он увидел, что не убедил меня. — Если две-три сотни воинов подойдут к воротам Черепа в Беббанбурге, разве ты впустишь их внутрь?
— Разумеется, нет.
— Но думаешь, что Сигтрюгр впустит?
Я коснулся молота, висящего на моей шее, и помолился о том, чтобы Финан был прав.
Ту ночь мы провели на руинах римского форта у Рибелкастра, когда-то он охранял брод там, где Риббел пересекала дорога на север. Я думал, что распространившиеся по этой обширной земле датчане и норвежцы уже захватили форт, но он пустовал, остались лишь избитые непогодой торфяные стены, да гнилые остатки древнего частокола.
— Они опасаются бывать здесь, господин, — сказал мне Бедвульф. — Они верят, что это место — прибежище призраков, — он перекрестился.
— Выходит, ты до сих пор христианин? — усмехнулся я.
— Конечно же, господин! — Он смущенно нахмурился. — Просто эта монашеская жизнь... — он пожал плечами, видимо, не найдя нужных слов.
— Позволяет трахать только других монахов, — закончил я за него.
— Прошу тебя, господин, — запротестовал он, заливаясь краской.
— Ну, а что сделает твой аббат, обнаружив, что ты нарушил обеты?
— Если он отыщет меня, господин? Он меня побьет.
— Надеюсь, ради Винфлед стоит быть битым, — ответил я.
— О, да, господин! Да, стоит!
Покинув поместье Арнборга, мы ехали по хорошим фермерским землям, но людей почти не встречали, а те, что попадались нам на пути, были дети, женщины или старики — что и неудивительно, когда большинство зрелых мужчин ушли на восток со Скёллем. Первые несколько усадеб принадлежали людям Арнборга, которые, как я полагал, сейчас находились где-то у Эофервика. Я опять коснулся своего молота, молясь, чтобы не в самом городе, который где-то в трех-четырех днях пути отсюда, за болотами и холмами.
Ночь стояла холодная. Мы нарубили дров — в основном, ольху и березу — и разожгли костер, пребывая в уверенности, что все воины этой округи сейчас далеко отсюда. Из дома Арнборга мы забрали все, что могло согреть — шкуры, овечью шерсть, даже тряпки. Я выставил часовых, и они пристально вглядывались в светлую морозную ночь под полным звезд небом. Несколько облачков в вышине плыли к югу. Завтрашний день обещал быть сухим, холодным и трудным.
К Эофервику два пути. Тот, что легче и подлиннее — по хорошей римской дороге на юг, до Меймкестера, потом выбрать другую римскую дорогу, ведущую на северо-восток, прямо к городу Сигтрюгра. Путь покороче — тоже по римской дороге, но один из рабов Арнборга, угрюмый сакс, гонявший скот через болота, сказал нам, что та дорога пришла в упадок.
— Ты можешь заблудиться там, господин, — предупреждал он меня. — Местами дорога совсем размыта. По ней идти трудно.
Тем не менее, я решил выбрать короткий путь. Мне нужно скорее достичь Эофервика, выяснить, что случилось в Восточной Нортумбрии. Может Скёлль Гриммарсон вместо Эофервика направился к Беббанбургу? Куда он ушел, я знал лишь со слов Бедвульфа.
— Разве Скёлль не боялся, что ты его выдашь? — спросил я Бедвульфа посреди той морозной ночи.
— Он держал в заложницах Винфлед, господин.
— Власть женщин, — поморщился я.
— Кроме того, господин, — продолжал он, — я узнал, что они затеяли, только когда вернулся. А когда я пришел к тебе, я еще верил тому, что сказал мне Арнборг, что принц Этельстан в осаде.
— А Арнборг платил Этельстану дань, — сказал я.
— Один раз заплатил, господин.
Но норвежцы и датчане, жившие в диком западном Кумбраланде, видели, что Мерсия истощена мятежами, и они, как Сигтрюгр, жили, боясь вторжения саксов. Восстания в Мерсии подтолкнули и их вырваться на свободу.
— Так почему они просто не вступили в союз с Сигтрюгром? — спросил я. — Он боится саксов, как и они.
— Они считают, что он слаб, господин.
— Сигтрюгр? — рассмеялся я. — Он не слаб.
— Они называют его зависимым королем, господин.
— Зависимым? От кого?
— От христиан.
— Христиане! Он язычник, как я!
— Но в Эофервике полно христиан, господин, и там есть архиепископ, и он сакс.
— Хротверд — порядочный человек, — нехотя признал я.
— Снорри говорит, этот архиепископ околдовал Сигтрюгра, господин.
— Околдовал?
— Использовал магические заклятия, чтобы подчинить Сигтрюгра, господин. А ярл Арнборг считает, что в Нортумбрии слишком много христиан-саксов, господин. Он боится, что если дело дойдет до войны, они будут сражаться за Мерсию, а король Сигтрюгр ослеплен и не видит опасности.
Я покачал головой.
— Эофервик — христианский город, и в нем правит Сигтрюгр. Христиане ему нужны, он к ним терпимо относится и старается с ними не враждовать. — Я обернулся и посмотрел на форт, освещенный огнем. — Большинство моих воинов — христиане. Что мне делать — зарезать их?
— Скёлль Гриммарсон полагает, что Нортумбрии нужен более сильный король, господин, — закончил Бедвульф.
Выходит, опять я сражаюсь за христиан! Я посмеялся бы, если бы не волновался так о судьбе Эофервика. Все, что сказал мне той ночью Бедвульф, имело смысл. Датчане Мерсии уступили саксам, многие сделались христианами точно так же, как обращенные датчане восточной Англии. Возможно у Мерсии и были проблемы с мятежниками, но любому понятно, что, справившись с ними, саксы намерены вторгнуться в Нортумбрию. Они осуществляли мечту короля Альфреда.
Когда я был ребенком, земля, которой предстояло стать Страной Англов, была поделена на четыре королевства — Нортумбрия, Восточная Англия, Мерсия и Уэссекс. Четыре королевства, и четыре короля. Датчане вторглись, захватили Нортумбрию, и Восточную Англию, и север Мерсии, и чуть было не покорили Уэссекс, но саксы отбились. Отбивался и я, иногда вопреки своему желанию, мне пришлось сражаться ради того, чтобы мечта короля Альфреда о едином королевстве саксов стала реальностью, и сейчас она так близка к осуществлению! Западные саксы уже завоевали Восточную Англию и сделали ее частью своего королевства, а теперь Эдуард, правитель англов и саксов, привязал Мерсию к своему трону. Оставалась только Нортумбрия, последнее языческое королевство на землях англов.
И норвежцы, свирепый народ, делали Кумбраланд своим новым домом. Драться с норвежцами никто не жаждал, но слабость их была в том, что они редко объединялись вместе. Они следовали за своими вождями, а когда вожди ссорились, норвежцы воевали друг с другом. Это разделение и привело к поражению от ирландцев, к яростным схваткам вдоль всего западного побережья Шотландии, и проигравшие ушли на своих кораблях-драккарах в Кумбраланд, свой последний приют в Британии. А теперь появился новый предводитель, Скёлль Гриммарсон, который совершил чудо, объединил разрозненные отряды норвежцев и стремился получить собственное королевство, мое королевство, Нортумбрию.
— Мне следовало взять себе трон Нортумбрии, — проворчал я наутро Финану.
— Да, господин, тебе следовало занять трон. Почему ты его не взял?
— Я никогда не хотел быть королем.
— А если бы ты стал королем, — спросил он, — что бы ты сделал?
— Для начала, вбил бы в этих норвежцев повиновение, — сказал я, хотя, по правде говоря, сказал глупость. Если бы Сигтрюгр увел воинов к западу, в Кумбраланд, тогда мерсийцы или скотты атаковали бы Эофервик с востока, а пока он защищал восток, западная часть королевства оставалась вне закона.
— Защищаясь, войну не выиграть, — сказал я, — и чтобы оставаться свободной, Нортумбрия должна нападать.
Только это были просто слова, мимолетные, как высокие легкие тучки, отгоняемые прочь свежим ветром. А за мимолетными тучками стеной вставало черное, тяжелое облако, обещавшее снег. До сих пор было адски холодно. Мы отвели коней к броду на водопой, их копыта ломали лед у края реки, а торф, на котором мы пытались спать, хрустел от мороза. Едва рассвело, мы нагрузили вьючных коней, оседлали своих жеребцов и оставили позади курящийся пепел кострищ нашего лагеря. Я хотел поспешить, но не рисковал — у нас мало запасных лошадей, не хотелось бы потерять хоть одну из-за переломанных ног, а римская дорога стал тропой из камней, полузарытых в выбеленный морозом торф на холмах. Наше дыхание превращалось в пар, маленькие ручьи застывали. Впереди на самых быстрых конях скакали разведчики, они и заметили первыми приближение всадников.
Перевалило за полдень. Небо затянули темные облака, временами сыпал мокрый снег, хотя серьезного снегопада не предвиделось. Дорога, самонадеянно проложенная по склону холма, игнорируя выступы и потоки, весь день поднималась вверх. Теперь мы ехали по голой суровой пустоши, по-прежнему вверх, но я увидел, что самые дальние наши разведчики, примерно в миле впереди нас, сошли с коней, и держатся ниже линии высокого хребта. Я понял, что впереди есть люди, которые заметили бы силуэты наших разведчиков на фоне серого зимнего неба, не будь те так осторожны. Потом один из разведчиков вскочил в седло, развернул коня и поскакал в нашу сторону.
— Опасность, — проворчал Финан.
На этих высях, среди болот, не было никаких селений. Летом сюда могли пригонять на выпас овец и коз, но зимой земля пустовала, так что вряд ли по этой разбитой дороге между болотами проезжал случайный торговец.
— Должно быть, это возвращающиеся из Эофервика, — предположил я.
— Надеюсь, что с поражением, — сказал Финан. Мы скакали вперед, чтобы встретить разведчика, Кеттила, придерживая коней там, где дорогу давно размыло. Приближаясь к нам, Кеттил сбавил скорость, разрешив коню самому выбирать путь.
— Воины, господин, — сказал он, — сотни две. Некоторые на дороге, другие гонят по долине скот.
Долиной он называл обширную заболоченную пойму слева от нас.
— Как далеко?
— Добрая миля вон от того хребта, господин. Они едут медленно из-за скота.
Любой скот, захваченный в это время года, взят из коровников и сараев, не с пастбищ. Стада режут в начале зимы, оставляя животных за стенами только для размножения на следующий год. Значит, приближающиеся люди грабили на земле Сигтрюгра, возможно, и на моей, наверняка крали скот, серебро и рабов, а теперь доставляли добычу домой. Поскольку здесь скот и, тем более, сами воины, можно предположить, что они не сумели взять Эофервик. Иначе — зачем им тащиться через холмы, вместо того, чтобы остаться в городе?
— Только пара сотен? — спросил его Финан.
— Пока да, — сказал Кеттил, — но когда я ушел, подтягивались другие.
— Разведчики? — спросил я.
— Ни единого, господин. Думаю, они и без них чувствуют себя в безопасности. Там этих ублюдков достаточно.
— Мы отправимся к югу, — мрачно объявил я. — Дадим им пройти, но я хочу захватить кого-нибудь из этих ублюдков.
Я предпочел бы идти на север — местность там более холмистая и дает больше возможностей укрыться, но прямо впереди вся долина к северу была открытой, а, как я прикинул, чтобы достичь дальнего хребта потребуется чересчур много времени, за которое нас может заметить приближающийся враг. Хребет с южной стороны ближе. Я привстал в стременах, указал на юг, и дальние разведчики, которые уже двинулись к нам, увидели мой жест и сменили направление. Потом я перевел своих воинов через холм, и мы спешились, едва скрывшись из вида со стороны дороги.
Я лежал на гребне хребта, дрожал от холода и наблюдал. Над долиной начался сильный ливень. Не мокрый снег, так что, может быть, потеплело, однако я промерз до костей. Порывы ветра колыхали завесу дождя, затихая и поднимаясь снова. Дождь прекратился, некоторое время не было видно ничего, кроме пары куликов над пустой долиной, да стервятников, которых сносил к югу переменчивый ветер. Может это знамение? Ночью я просыпался, дрожа от холода, и сон был еще свеж в моей памяти. Я вел корабль вдоль странного берега, искал безопасную гавань, и не мог найти. Я пытался увидеть знамение в этом сне, но не мог припомнить ничего зловещего ни в корабле, ни на мирном берегу. Боги говорят с нами во снах, и полет птиц тоже может открыть нам их волю, но, похоже, со мной боги не говорили. Стервятники исчезли из вида. Я хотел обрести уверенность в знаке богов, но не получил ничего.
— Смотри, — сказал за моей спиной Финан, и я увидел первых всадников, появившихся на восточном хребте.
Они ехали один за другим, и широкую долину на севере заполнило стадо скота, который гнали мальчишки.
— Господи, — сказал Финан, — их куда больше, чем пара сотен!
Некоторые воины шли пешком, а другие охраняли захваченных в плен женщин и детей. Большинство этих женщин будет продано в рабство, хотя некоторые, несомненно, найдут среди норвежцев новых мужей. Я махнул Бедвульфу, чтобы присоединился к нам, и прикрикнул, чтобы пригнулся на последних шагах и не высовывал голову.
— Скажи мне, если увидишь Скёлля, — приказал я ему.
— Я ни разу не видел его, господин, — он заметил гнев на моем лице. — Но я слышал, он большой человек, и носит белый меховой плащ.
Какое-то время я лежал молча и просто наблюдал за плетущимися по дороге людьми. Я насчитал уже три сотни, когда Бедвульф взволнованно ахнул.
— Вон, господин, — он широко открытыми глазами смотрел на появившуюся перед нами группу всадников, человек сорок-пятьдесят.
— Что там?
— Там, должно быть, Скёлль Гриммарсон, — он говорил тихо, словно боялся, что всадники нас услышат. — Вон тот, в белом медвежьем плаще, господин, — добавил он. Там, в центре отряда всадников, ехал крупный мужчина на высоком коне, в длинном плаще из белого меха.
Я слышал о белых медведях, хоть ни разу ни одного и не видел. Но путешественники говорили, что далеко на севере, где снег никогда не тает, и море даже летом покрыто льдом, живут огромные звери с толстенными белыми шкурами. Я не верил бы в эти россказни, если бы сам однажды не видел, как в Лундене продавали такую шкуру, хотя по карману она была бы разве что королю. Большинство всадников, окружавших Скёлля, были в серых плащах. Волчьи шкуры? Эти люди и есть ульфхеднары?
— А вон и его колдун, господин, — прошептал Бедвульф. — Снорри.
Он мог бы и не трудиться показывать — у колдуна были длинные белые волосы и длинное белое одеяние под плащом из темного меха. Я инстинктивно коснулся своего молота-амулета.
— Он слепой, господин, — сказал Бедвульф.
— Колдун?
— Говорят, Скёлль ослепил его острием раскаленного меча, господин.
— Иисусе, — с отвращением пробормотал Финан. Но для меня это имело смысл. Мы знаем, что великая мудрость Одина дана была ценой глаза, и потому Скёлль заставил своего колдуна заплатить двойную цену, чтобы наделить его двойным знанием.
— Люди боятся Снорри, — сказал Бедвульф, — поскольку он видит будущее и может убить проклятием. — Он посмотрел на скачущих под нами всадников. — А вон тот, мне кажется, Арнборг, — продолжил он, — который на чалом коне, господин. Я думаю, это он. И лошадь, похоже, его.
Чалый конь шел шагах в двадцати от Скёлля и его колдуна, но слишком далеко, чтобы я мог рассмотреть лицо всадника. На нем был шлем, на боку висел меч, круп коня окутывал длинный серый плащ. Он ссутулился в седле, как и большинство проезжающих всадников — видно, устал. Меня искушало желание приказать своим людям вскочить на коней, броситься с хребта вниз и ударить по людям в долине. Прикончить вождей, думал я, и остальные норвежцы будут обескуражены. Но мы рисковали потерять коней, которые могли переломать ноги, и норвежцы, возможно, не так утомились, как кажется. Я все еще взвешивал опасность такой атаки, когда появилось еще больше всадников.
— Бог на небе, — произнес Финан, — да сколько же их?
За отрядом Скёлля следовали, по меньшей мере, шестьдесят всадников. И, очевидно, они не последние — примерно в четверти мили за ними шла беспорядочная толпа женщин и детей, сопровождаемая девятью наездниками. Некоторые женщины хромали, другие несли малышей, а стражники копьями подталкивали рабов, человек тридцать-сорок.
— Я хочу пленных, — сказал я, и взглянул на Финана. — Вели христианам спрятать свои кресты.
Финан поколебался, искушаемый желанием отговорить меня от опрометчивых действий, потом резко кивнул, развернулся и поскакал вниз по склону.
— Что ты собираешься делать, господин? — осторожно спросил меня Бедвульф.
— Мне нужны пленные, — сказал я. — Мне нужно знать, что произошло в Эофервике.
В самом деле — хотел ли я знать? Появление норвежцев означало, что они проиграли. Это было уже кое-что, но я хотел узнать больше. Я хотел знать всю историю их поражения. Поэтому я захвачу пленных.
Я смотрел на запад. В полумиле от нас дорога пересекала горный хребет и исчезала из вида. Если я правильно выберу время для нападения, Скёлль и его люди не увидят, что произошло позади. Ну, а если увидят? Чтобы вернуться и вступить с нами в бой, им потребуется время, нам хватит его, чтобы отступить, и я сомневался, что они захотят преследовать нас в этот гаснущий вечер.
Позади меня мои люди садились на лошадей. Я вернулся и присоединился к ним, взгромоздившись в седло Тинтрига.
— Рорик! — окликнул я. — Ты захватил с собой флаг, который мы сняли из дома Арнборга?
— Разумеется, господин.
— Надень его на древко!
Одна из наших вьючных лошадей везла мой флаг с волчьей головой, и теперь Рорик отвязал его от шеста и прикрепил чужой. Я не хотел без оглядки скакать вниз с холма, рискуя сломать лошади ногу, но, если мы пойдем медленно, эти несколько человек, ведущие пленников, могут успеть предупредить воинов впереди. А знакомый флаг убедит их, что тревогу поднимать незачем. Я на это надеялся. И я думал, что, если возьму лишь горстку людей, хитрость выйдет еще убедительнее.
— Берг, — велел я, — выбери восьмерых.
— Восьмерых?
— Не больше. И чтобы все норвежцы или датчане! Рорик! Тащи сюда флаг!
— А как же насчет меня? — спросил Финан, не желавший пропустить ни одной драки.
— Ты нужен мне здесь. Жди, пока мы не возьмем в плен этих ублюдков, а потом покажись, если придется.
Финан — единственный, кому я дал понять, что планировал. Если все пойдет не как надо, если Скёлль Гриммарсон повернет на нас и станет угрозой — вид почти сотни воинов на гребне холма, возможно, его остановит. Похоже, он не смог взять Эофервик, так зачем ему терять еще людей? Воины — это ценность, они дороже, чем скот и рабы, которых он гонит на запад.
— Едем медленно, — приказал я Бергу. — Без щитов. Я хочу, чтобы они подумали, что мы разведчики, возвращающиеся на дорогу.
— У них нет разведчиков, господин, — напомнил мне Берг.
— Может быть, люди в тылу об этом не знают, — ответил я, потом направил Тинтрига вверх по склону и смотрел, как огромная масса всадников переходит горный хребет и исчезает на западе. Маленькая кучка пленников, охраняемая девятью конниками, оставалась одна на дороге.
— Вперед, — скомандовал я.
И мы погнали коней вверх по склону, и потом вдоль хребта. Ветер усилился, но наш трофейный флаг отяжелел от дождевой воды и не разворачивался, и потому я приказал Рорику размахивать древком. Один из всадников внизу поднял взгляд. Я наблюдал за ними, но они не выказывали тревоги. Обычно разведчики не носили флагов потому, что не хотели быть замеченными, но всадники, глядевшие на нас снизу, кажется, не заметили ничего странного. Они не пришпоривали коней, только оглядывались и продолжали двигаться тем же медленным шагом, так что мы спустились с холма.
— Мы с тобой их обгоним, — сказал я Бергу, зная, что остальные восемь — четыре норвежца и четыре датчанина — тоже слышат. — Остальные идут за пленными. Смотрите, не спугните охранников. Мы все друзья!
Хенкиль Херетсон рассмеялся. Христианин-датчанин, что редкость в Нортумбрии, он служил в Беббанбурге, в гарнизоне моего кузена. Он сражался там против нас, но потом поклялся мне в верности, и доказал свою верность. Обоюдоострая секира, которой он любил драться, свисала с его седла. Я заметил, что крест Хенкиль спрятал.
— Не обнажайте мечи, — продолжал я, — до моей команды. А потом обходите их с флангов и ждите, пока я не обнажу Вздох Змея. И тогда атакуйте. Помните, мне нужны пленные, не меньше двух. И Рорик!
Мальчик улыбнулся, зная, что я собираюсь сказать.
— Мне не лезть в бой, господин?
— А тебе — не лезть в бой.
Враги явно ничего не подозревали — они остановились и ждали нас. Мы выехали на дорогу и поскакали к ним. Их пленники сбились у края дороги. Я услышал, как плачет ребенок, и увидел, как один из всадников ударил мать младенца по голове древком копья.
— Жуткий плач, — заметил мне Берг.
— Ты будешь его часто слышать, — сказал я. — Ханна уже беременна?
— Может быть, господин. Мы очень стараемся.
Я рассмеялся, потом поднял руку, придерживая следующих за нами воинов. Они придержали коней всего в нескольких шагах от тыла противника, а мы с Бергом выехали вперед. Я дружески кивнул ближайшему копейщику, пришпорил Тинтрига и проскакал мимо пленников, туда, где в седле сгорбился мрачного вида воин с седыми висячими усами. Его плащ, кольчуга и шлем выглядели получше, чем у остальных, и я заключил, что он главный.
— Холодно! — крикнул я ему.
— Уже почти время окота, — ответил он. — Должно бы быть потеплее, — он нахмурился, возможно сообразив, что не видал меня раньше. Капли воды усеивали обод его шлема. — Ты из людей ярла Арнборга?
— Его дядя, — ответил я, — брат отца.
— Ты был в Йорвике?
— Мы слишком поздно прибыли, — сказал я. — Только что из Ирландии. Фолкмар, — назвался я.
— Инар Эриксон, — сказал он в ответ.
— Мы должны ехать дальше, — продолжил я, — саксы за тем холмом, — я кивнул на юг.
Инар встревожился.
— Преследуют нас?
— Просто рыщут. Они далеко, и нас не увидели. Но все-таки, надо ехать.
Он махнул своим людям, чтобы двинулись. Закричали женщины, которых подталкивали длинными копьями, но поднялись и тоже нехотя побрели вперед.
— Нам надо было их просто прикончить, — проворчал Инар, мрачно глядя на пленников. — Рабов у нас и так хватит, а эти медлительные и больные.
— А все же, они принесут серебро, — сказал я.
— Откуда? В Дифлине рабов больше, чем нужно.
Я знал, что Дифлин — самое большое поселение норвежцев в Ирландии, и самый крупный город работорговли на западе. Большую часть рабов везли во Франкию или продавали в Лундене, но до тех рынков дальше и труднее добраться из Кумбраланда.
— Рабы есть рабы, — расплывчато ответил я, — они все имеют цену.
— Только этих проклятых детей лучше бы просто поубивать, — сказал Инар. — Мы всегда можем наделать еще, — усмехнулся он.
— Так чего не убили? — спросил я. Он удивился вопросу. — Если они вас задерживают, — продолжил я, — почему не прикончить мелких ублюдков?
— Мелкие стоят денег, — скривился он.
— Однако от них жуткий шум, — я смолк, поскольку впереди на горизонте показались четыре всадника, скакавшие в нашу сторону. — Кто это? — спросил я.
Инар пробормотал проклятие, обернулся в седле, крикнул своим воинам:
— Поторопите их! — и они принялись колотить древками копий по спинам женщин.
Мне тоже хотелось ругаться. Я специально повел с холма вниз так мало людей, рассчитывая, что неожиданность даст нам преимущество в бою, который, как я знал, предстоит. А теперь нас десять против тринадцати. Я видел, что все четверо приближающихся к нам всадников одеты в серые плащи из волчьих шкур. Ульфхеднары. Прекрасные лошади, под плащами сверкающие кольчуги, шлемы увенчаны волчьими хвостами. Их предводитель, с длинной светлой бородой и в украшенном серебром шлеме, скакал впереди на высоком черном коне. Он выглядел юным, но держался с высокомерной уверенностью, говорившей либо о благородном происхождении, либо о боевых успехах.
— Если ты не можешь угнаться за нами, — крикнул он Инару, подъезжая ближе, — мы вас оставим. Заставь сук двигаться поживее!
— Мы стараемся, господин, — ответил Инар.
— Так старайтесь лучше. Прикончите самую уродливую для примера, — он осадил лошадь и нахмурился, взглянув на меня. — Кто такой?
— Фолкмар, господин, — смиренно ответил я.
Он, должно быть, заметил качество моей сбруи, кольчуги и шлема.
— Откуда ты? Я тебя прежде не видел.
— С Риббела, господин.
— Он — дядя Арнборга, — услужливо вставил Инар.
— Дядя Арнборга убит при... — начал юнец и схватился за меч.
Я к тому моменту уже начал доставать Вздох Змея и оказался быстрее, чем юнец, хотя тот был быстр. Я ударил наискось, но парень пригнулся и пришпорил коня, а потому мой меч бесполезно врубился в свисающий со шлема волчий хвост. Он тоже ударил наискось и попал мне по спине, но силы удара не хватило, чтобы прорубить кольчугу под плащом. Противник находился справа от меня, но слева от меня его товарищ попытался врезаться своим конем в Тинтрига.
Неудачник даже не успел полностью обнажить меч, когда я рубанул Вздохом Змея ему по лицу — брызнула кровь. Я пришпорил коня, повернулся направо и увидел, что юнец в посеребренном шлеме уже позади меня. Он был быстр. Он был хорош. Я снова ударил наотмашь, но он ткнул меня мечом в бок, и этот удар пробил бы кольчугу и пропорол бы мне кишки, и только одно меня спасло — его конь запнулся о большой камень на обочине.
Конь отшатнулся, и юноша промахнулся, а Вздох Змея мощно врубился в его затыльник шлема. Клинок пробил металл и вгрызся в кость. Мелькнула ярко-красная плоть и белая кость, а затем юнец вывалился из своего богато изукрашенного седла.
Я развернул Тинтрига. На меня мчался еще один волкошкурый воин с воздетым для удара мечом. Я безжалостно пришпорил жеребца и ощутил радость битвы. Тинтриг рванулся вперед, воин-волк яростно рубанул мечом, но я слишком быстро сблизился с ним, и его рука с мечом бессильно попала мне по плечу, а Вздох Змея проткнул ему кольчугу и пронзил живот. Я развернулся, проворачивая лезвие, позволив Тинтригу высвободить клинок.
Теперь передо мной оказался Инар. Меч он выхватил, но, похоже, от нерешительности или страха промедлил, и пока он приходил в себя я достаточно сильно ударил его мечом по руке, отчего он выронил свой меч, а затем, проезжая мимо, я врезал по тыльнику шлема.
Ударил я плашмя, отчего Инара швырнуло вперед на холку коня. Я не был уверен, что оглушил его, а потому ударил его рукоятью меча по голове, потом схватил поводья его коня и оттащил его с дороги. На другой стороне дороги Берг вонзил меч в живот одному противнику и отрубил руку с мечом второму.
Один из стражников, тот, что подгонял женщин тупой стороной копья, помчался, нацелив на меня это копье, но я заметил в его глазах страх. Схватка разразилась столь стремительно, что норвежцы оказались к ней абсолютно не готовы, а вот мои люди — наоборот.
Я снова пришпорил Тинтрига, отбил копье мечом, а затем, поскольку мы сблизились, ударил тяжелой гардой всадника в лицо. Я ощутил, как хрустнул нос, увидел, как разлетаются кровавые брызги, а потом Ратульф, один из моих датчан, воткнул ему меч в поясницу. Мой противник завалился набок, копье со звоном упало на дорожные камни.
— Возьми его лошадь! — приказал я Ратульфу.
Женщины рыдали, дети вопили, а стражник, оставшийся без коня, взревел, когда над ним нависла секира Хенкиля.
— Берите пленных! — выкрикнул я, перекрывая весь этот шум. Хенкиль меня должен был услышать, но все-таки опустил свою тяжелую секиру, голова раскололась, и какой-то ребенок завыл от ужаса. — Пленных! — снова выкрикнул я, потом увидел, что Инар каким-то образом пришел в себя, и гонит своего коня к западу. Я вонзил пятки в бока Тинтрига, помчался следом и снова ударил мечом по тыльнику шлема Инара, еще сильнее, чем раньше, но снова плашмя. На этот раз, он вывалился из седла, и я подхватил поводья его коня. На помощь подоспел Берг, он спешился и отвязал меч с пояса бесчувственного Инара.
— Что станет с этими женщинами, господин? — спросил он.
— Им мы не можем помочь, — сказал я. Я сожалел, но мы — маленький отряд воинов на обширной земле, кишащей врагом. Мы должны быстро двигаться, или умрем. Я оглянулся удостовериться, что мои люди добили всех оставшихся врагов. Внезапность принесла победу в этой маленькой битве, но трое все же удрали, и гнали своих лошадей на запад.
Мы взяли двух пленных, один из них — Инар. Я спешился и подошел взглянуть на юнца, чей меч едва не ранил меня. Он был то ли мертв, то ли без сознания. Вздох Змея разрубил его шлем на затылке, как яичную скорлупу, и сквозь рваную дыру видно месиво из костей и крови. Я пнул его в грудь, чтобы перевернуть лицом вверх, но, похоже, удара он не почувствовал. Наклонившись, я сорвал золотую цепь с его шеи и забрал меч с инкрустированной золотом рукоятью. Я потянул пояс, снимая ножны, дернул, и рывок заставил его застонать. Я вложил в ножны дорогое оружие и бросил Рорику.
— Присмотри за мечом! Он ценный.
Я взобрался в седло и крикнул Бергу, чтобы поторопился. Он сумел перекинуть Инара через седло, и теперь привязывал ремнями его ноги и руки. Ратульф пристраивал второго пленного, гораздо более молодого, а женщины умоляли нас взять их с собой. Одна протягивала мне младенца.
— Забери ее, господин! Забери с собой!
— Мы не можем забрать никого из вас! — тошно было это произносить. Все что мы могли — отдать им всю еду, что нашлась в мешках, привязанных к захваченным седлам. Трое женщин обшаривали трупы, искали монеты или еду.
— Господин, мы должны торопиться, — напомнил мне Берг. И он прав. Три всадника, удравшие от нашей атаки, были уже на западном гребне дороги. Скоро Скёлль отправит сюда людей, чтобы расправиться с нами.
— Пленные надежно привязаны?
— Да, господин.
— Тогда едем.
— Господин! — завопила женщина. — Прошу тебя, господин!
Больно было их оставлять, но и взять их с собой я не мог. Мы пришпорили лошадей от дороги и вверх по склону, уводя захваченных жеребцов и двух пленных. Сразу за гребнем я планировал свернуть к югу, убедиться, что нет погони, а потом вернуться к дороге и спешить на восток, к Эофервику.
Наши лошади тяжело поднимались по заросшему вереском склону. Мы почти достигли хребта, оставалось несколько ярдов, когда Кеттил, оглянувшись, окликнул:
— Смотри, господин!
Я взглянул назад. Люди Скёлля вернулись, теперь по западному хребту протянулся ряд всадников, и я видел, как к ним присоединяются новые. Их не меньше сотни, а посередине — высокий человек в плаще из белого меха.
Я опять обернулся, когда мы дошли до хребта, и увидел, что враг пустился в погоню.
На нас охотились.

Глава 5 

Я хотел поехать на юг, а потом, когда нас не будет видно с дороги, повернуть на восток, к далекому Эофервику. Я решил, что женщины, которых мы оставили на дороге, скажут людям Скёлля, что видели, как мы поскакали на юг, и надеялся, что этого хватит, чтобы увести преследователей в сторону Мерсии, а мы тем временем пойдем на восток. Но теперь надежда рассеялась — разведчики Скёлля уже гнали коней вверх по склону, скоро они смогут увидеть, куда мы уходим. Я хотел выиграть время, чтобы сбежать, но не вышло.
Я решил, несмотря ни на что, идти на восток.
— Сюда, — прокричал я Финану, указывая направление. Я пришпорил Тинтрига к нему.
— Те ублюдки идут за нами.
Финан тут же огляделся, но преследовавшие нас всадники еще не показались из-за хребта.
— Что мы делаем?
— Поскачем к востоку, будем надеяться, что получится выехать на дорогу, — я оглядел все еще пустой горизонт. — Не станут же они вечно гнаться за нами.
— Будем надеяться, — сухо ответил Финан.
Это моя вина. Можно было и подождать с выяснением, что случилось в Эофервике, и Сигтрюгру нисколько не легче от того, что я что-то узнал. Жив ли он или мертв — я уступил своему нетерпению, и сейчас за мной гонится небольшое войско обозленных норвежцев.
Проклятие сработало, безрадостно думал я. Мне надо было не разыскивать Бедвульфа, а скакать прямо домой. Но теперь из-за нападения на людей Скёлля и захвата пленных, я из охотника превратился в добычу. Оставалось только надеяться, что Скёлль примет нас за авангард преследователей из Нортумбрии, и его воины не пойдут за мной далеко. До сих пор они видели только горстку моих людей, но скоро разведчики разглядят, что нас больше девяноста. Зачем им сражаться с нами? Скёлль Гриммарсон только зря потеряет еще больше воинов. Слабенькая надежда.
Я опять свернул, чтобы достичь гребня горы. Собирался наискось спуститься со склона к дороге, но, поднявшись наверх, увидел норвежцев, скачущих к востоку через долину — десятков пять или шесть. Обернувшись в седле, я увидел, что еще больше их поднимается к гребню, за нами. Две группы преследователей, и та, что внизу, явно послана вперед, обойти нас. Скёлль Гриммарсон хотел поймать нас в ловушку.
Так что, я повернул на юг, чтобы не попасть в его капкан. Я бежал со всех ног.
Мой отряд больше группы, скачущей по дороге к востоку, но, сразившись с ними, я ничего бы не выгадал. Мы могли бы повернуть назад, галопом спуститься с холма и застать эту кучку врагов врасплох, но в бою я потерял бы и воинов, и коней. Кого-то из моих людей могли ранить, и пришлось бы бросить их на милость Скёлля, либо попытаться тащить с собой. Если сможем уйти, ведь норвежцы из отряда побольше наверняка придут на помощь товарищам. Так что единственной надеждой для нас осталось бежать на юг и молиться, чтобы скорее наступила ночь, до которой осталось еще два или три часа.
Однако преследователи увидели, как нас много, и это заставило их помедлить. Их больше, но пока не подошло подкрепление, они не уверены, что легко с нами справятся, а значит, от боя им радости не больше, чем нам. Мы перевалили еще через один хребет, обнаружили тропу, протоптанную скотом через вереск, и свернули туда, уже побыстрее. Земля перед нами понижалась, шла через поля, я уже мог видеть дымки над фермами. Где-то там, далеко впереди, Мерсия, но помощи из нее вряд ли стоит ждать. Все поселенцы в этом краю — датчане, а датчане, живущие в южной Нортумбрии или северной Мерсии, научились быть осторожными.
— Господин! — позвал Финан.
Обернувшись, я увидел, что нас быстро нагоняла небольшая группа норвежцев. Неслись галопом и без оглядки, каждый с копьем наперевес. Правда, их всего восемь, а что могут восемь воинов против девяноста?
Но они могли помешать нам, и помешали. Большую часть времени они держались позади, потом угрожающе пускались в галоп, и каждый раз, когда приближались, нам приходилось разворачиваться, и они сразу же отступали, уклоняясь от боя. А мы теряли время на каждой такой заминке. Они атаковали снова и снова, потом отступали, а нам приходилось встречать их лицом к лицу, и я понимал, что большой отряд воинов недалеко, и подходит все ближе. Нам нужно было ехать быстрее, и потому я послал двадцать человек под командованием Финана скакать от дороги справа, а других двадцать во главе с Бергом — слева. Они поочередно встречались лицом к лицу с надоедливыми преследователями, устраняя помеху, а остальные тем временем продолжали путь.
Я скакал рядом с Инаром Эриксоном, уже пришедшим в себя. Выбрав момент, я усадил его в седло как положено, правда, руки оставил связанными за спиной, а лодыжки — прикрученными к стременам.
— Так что случилось в Эофервике? — спросил я его.
— Эофервик? — его сбило с толку, что я использовал саксонское название вместо норвежского.
— В Йорвике.
Дождевые капли падали с его усов и шлема.
— Я останусь в живых, если скажу тебе?
— Ты умрешь, если не расскажешь.
— Мы проиграли, — коротко сказал он.
Он нырнул под ветку и едва не потерял равновесие. Мы покинули заболоченный край, дорога шла теперь через заросли чахлых ив. А когда мы выехали из-за деревьев на пастбище, я оглянулся и увидел врага, большой отряд воинов всего в миле от нас. Но уже смеркалось, а они были осторожны, несмотря на то, что превосходили нас численностью.
Две группы преследователей объединились, вместе их почти вдвое больше, чем нас, но, похоже, сражаться они по-прежнему не стремились. Среди далеких преследователей я не видел белого плаща Скёлля, а потому решил, что он послал вести воинов кого-то другого и наверняка велел ему быть осторожным.
Если Инар не соврал, то Скёлль, видимо, потерял многих воинов в Эофервике и теперь не хотел терять новых — пусть их и больше, но за победу им придется дорого заплатить. Скёлль объявил Сигтрюгру войну, проиграл первый бой, и, думаю, для защиты от мести моего зятя нуждался теперь в каждом воине. Или я так надеялся.
Солнце уже низко опустилось, скрываясь за темнеющими тяжелыми облаками. Порывы ветра принесли дождь, теперь он моросил непрерывно. Мы проезжали усадьбу, окруженную тяжелым частоколом, над крышей большого дома курился дым. Я понимал, мои уставшие люди надеялись, что мы нападем на маленькую усадьбу, и они получат тепло и кров. Но остановиться сейчас означало пригласить наших преследователей осадить это место, и потому мы ехали дальше сквозь сырой сумрак.
— Значит, вы проиграли, — сказал я Инару. — Как?
Он рассказывал эту историю пока мы ехали в темноте. Молодые воины, досаждавшие нам, бросили свою погоню и повернули назад, чтобы соединиться с более крупной группой, которая, похоже, удовлетворилась тем, что согнала нас с дороги через болота. В угасающем свете, сквозь струи дождя, я увидел, что они останавливаются. Я решил, что они собрались потребовать ночлега в поместье, которое мы проехали.
Инар неохотно поведал мне, что, штурмуя Эофервик, Скёлль больше всего полагался на скорость — как можно быстрее пересечь обширную равнину у города, захватив гарнизон врасплох, но промедлил перед тем, как сойти с холмов.
— Где? — спросил я.
— В каком-то селении, — Инар пожал плечами. — Там пещера.
— Почему Скёлль остановился?
— Из-за погоды. Когда мы покидали дом, было не так уж холодно. Мы думали, что пришла весна, но зима вернулась, и быстро.
— Вы укрылись от холода?
— Нам пришлось! Мы едва видели сквозь метель.
— Сколько времени вы там выжидали?
— Всего день. — Один день, совсем недолго, но для планов Скёлля он стал фатальным. — Они узнали, что мы идем, — горестно продолжал Инар, — видно, кто-то предупредил. И колдун сказал Скёллю не нападать на город. По крайней мере, люди после так говорили.
— Разве Скёлль не прислушивается к советам своего колдуна? — спросил я.
— Обычно — да, — коротко ответил Инар, похоже, ему не хотелось говорить о знаменитом колдуне Скёлля.
— Так почему Скёлль все же атаковал?
— Мы зашли так далеко, — сказал Инар, — и Снорри... — его голос упал.
— Снорри — это колдун? — спросил я.
— Колдун.
— Он сказал Скёллю не нападать на город?
— Люди так говорили, — неохотно ответил Инар, он явно не желал обсуждать колдуна. — Но не всегда можно понять слова Снорри. Иногда он говорит загадками.
— Но люди его боятся? — продолжал выспрашивать я.
— Снорри жуткий, — Инар понизил голос. — Когда он на тебя смотрит...
— Я думал, Скёлль его ослепил?
— Ослепил, но Снорри все-таки видит! Он смотрит в будущее. А в бою... — его голос снова затих.
— Что в бою? — спросил я.
— Он вглядывается во врагов, — голос Инара благоговейно затрепетал, — и они умирают!
— А в Йорвике не сработало, — презрительно усмехнулся я.
— Снорри не пошел в город. Несколько дней он был слишком слаб, чтобы призывать богов. Но когда Снорри в силе, Скёлль всегда побеждает. Всегда! Слепец смотрит, и живые умирают.
Слепой колдун, способный видеть будущее и убивать взглядом? Значит, Снорри видел меня в своих снах? Это он меня проклял? Я коснулся молота и ощутил пустоту — видно, боги меня оставили. В темноте я не мог найти знака, который давал бы надежду. К этому времени большинство из нас спешились и вели своих лошадей в поводу. Ночь стояла туманная, тоскливая и сырая. Даже если бы воины позади нас вздумали продолжать погоню, в этой мерзкой тьме у них не было шансов. Мы спотыкались и, наконец остановились там, где несколько голых зимних деревьев дали нам что-то вроде убежища. Я мечтал разложить костер, но не смел. Оставалось только страдать от холода и сырости в темноте.
Мы привязали обоих пленников к дереву.
— Так что случилось, когда вы дошли до Йорвика? — спросил у них я.
— Они пригласили нас в город, — ответил из темноты второй пленный, молодой воин по имени Ньялль.
— Пригласили, вас?
Он объяснил, что Скёлль выслал вперед небольшую группу, человек тридцать. Никто из них не был одет как воин, они прикинулись путешественниками.
— Они должны были сказать, что хотят купить корабль, — вставил Инар. — А остальные ожидали в паре миль западнее того места.
Неплохой был у Скёлля план. Кучка людей, даже без кольчуг, не казались угрозой гарнизону Сигтрюгра. Инар рассказал, что тридцать всадников проскакали через деревню, что раскинулась на западном берегу Юза, и пересекли Римский мост. После они должны были дойти до юго-западных ворот с массивными каменными башнями и высоким боевым помостом.
По словам Инара, знаком, что те тридцать воинов захватили ворота и можно входить, стал флаг Скёлля на одной из башен ворот. Скёлль послал туда лучших людей.
— Ульфхеднаров?
— Ульфхеднаров, — подтвердил Инар и потом продолжил рассказ. — Скёлль повел их, но это оказалась ловушка. Они дали нам взять ворота, но перегородили баррикадами улицы, а за баррикадами стояло войско. А когда сотня наших вошла в город, у реки появился другой отряд и отрезал их. Они встали в стену щитов, чтобы не дать остальным нашим пересечь мост, и воины внутри города оказались в ловушке.
— И их просто вырезали, — с наслаждением вставил Финан.
— Большинство, да.
— Большинство, — повторил я. — Ты хочешь сказать, что Скёлль был внутри города?
От порыва ветра с ветвей дождем посыпались капли.
— Скёлль — ульфхеднар, — сказал Инар. Десять воинов не устоят против Скёлля, — в его голосе послышался трепет. — Он с двадцатью своими воинами-волками пробился через ворота обратно, и они атаковали стену щитов, перегородившую мост. Мы тоже атаковали, с другой стороны реки, и прорвались. Мы обагрили реку их кровью, но ворота города к тому времени оказались закрытыми.
Итак, бросок Скёлля через Британию не удался. Его колдун не ошибся, защитники Эофервика сорвали его планы, и потому, чтобы компенсировать своим людям ущерб, Скёлль повел их разорять обширные земли фермеров вокруг города, захватывать добычу, рабов и скот, а потом они двинулись назад, за холмы Кумбраланда.
— А Сигтрюгр не преследовал вас? — спросил я.
— Его там и не было.
— Он ушел на юг, — угрюмо добавил Ньялль.
— Мы захватили священника, — объяснил Инар, — и он сказал, что Сигтрюгр повел людей на Линдкольн, — незнакомое имя он произнес неуверенно.
— Мерсийцы, — мрачно констатировал Финан. Он имел в виду, что должно быть, была угроза Нортумбрии на южной границе с Мерсией, и Сигтрюгр повел своих воинов, чтобы усилить гарнизон Линдкольна.
Я слушал, как дождь стучит по лишенным листьев деревьям, и чувствовал себя растерянным от неведения. Может Эдуард Уэссекский вторгся в Мерсию? Линдкольн осажден? Единственное утешение я находил в том, что Эофервик устоял, и в бою у городских ворот норвежцев разбили.
Кого бы Сигтрюгр не оставил командовать гарнизоном Эофервика, он оказался умен, использовав для обороны города ту же тактику, что датчане применили в день гибели моего отца. Я тогда был еще ребенком, которому запретили сражаться, и я наблюдал, как нортумбрийская армия атаковала через огромную дыру в стене Эофервика. Эту дыру оставили специально — как только войско моего отца прошло через эту брешь, оно оказалось перед новой стеной — баррикадой, окружавшей пятачок смерти. В тот день датчане перебили многих.
Их поэты воспевали эту победу. Суровые слова сопровождались бренчанием на арфах, и я все еще помню эту песнь, и иногда сам ее напеваю — и не из горечи от гибели отца, а в знак признательности. Именно в день этой резни Рагнар захватил меня в плен.
Я был его рабом-саксом, а стал для него как сын. Я любил его как отца. Я назвался Утредом Рагнарсоном и принял его веру, стряхнул с себя христианство, как змея сбрасывает старую кожу. Я вырос, считая себя датчанином, хотел быть им, но судьба привела меня снова к саксам. Wyrd bið ful āræd. Судьба неумолима.
— Сигтрюгр вернется и отомстит, — сказал я Инару.
На угрозу он ответил насмешкой.
— Ярл Скёлль тоже возжелает мести.
— За то, что тебя захватили? — усмехнулся я.
— За ранение его сына. Или ты все же убил его?
Значит, тот юнец в шлеме, украшенном серебром, был сын Скёлля? Знай я тогда — прихватил бы его с собой, третьим пленным.
— Я доставил ему головную боль, которая не скоро пройдет, — сказал я. — Как звали мальчишку?
— Мальчишку? — переспросил Инар. — Он воин, мужчина.
— Анкер Скёлльсон, — ответил Ньялль.
— Анкер — воин, мужчина, — повторил Инар, а потом добавил слова, показавшие мне суть проклятия, что навлекли на меня боги. — Анкер — истребитель королев.
— Истребитель королев? — спросил я.
— Он и его отец убили королеву Сигтрюгра, — ответил Инар.
И я услышал, как боги смеются.

«Он и его отец убили королеву Сигтрюгра.»
На один черный миг мой мир утратил реальность, эти слова я слышал словно во сне.
Разумеется, в темноте Инар не мог меня видеть, не то придержал бы язык. Вместо этого, он продолжал свой рассказ.
— Она вела воинов. С мечом, в кольчуге и шлеме.
Финан сжал мою руку, чтобы удержать.
— Она дралась? — спросил мой друг.
— Как демон. Она выкрикивала оскорбления, и нам, и Скёллю, и Анкеру.
— Как вы узнали, что она королева? — спросил Финан, по-прежнему сжимая мою руку.
— Она похвалялась этим! — ответил Инар. — Выкрикивала, что ее муж считает, что со Скёллем справится даже женщина.
— Ее должны были сопровождать воины, — Финан отказывался меня отпускать.
— Никому не устоять против Скёлля! — гордо ответил Ньялль. — Они с сыном убили дюжину хускарлов.
— По его словам, — радостно продолжал Инар, — отец и сын пробились сквозь стену щитов, и Анкер выцепил королеву-суку из строя бородкой своей секиры, а отец разрубил ее королевское брюхо своим мечом, Серым Клыком.
Среди прочего, об ульфхеднарах говорят, что они сражаются в слепой ярости, как безумцы. В бою, как считают люди, в ульфхеднара входит душа дикого зверя, волка, который жаждет крови и не знает жалости. Ульфхеднары не чувствуют боли, не знают страха. Говорят, некоторые даже дерутся голыми, чтобы показать, что им не нужны ни кольчуга, ни щит, ни шлем — ведь ни одному человеку не устоять против них. Ульфхеднары — звери, дерущиеся как боги.
На слове «сука» я озверел. Вскочил, выдернул Вздох Змея из ножен и бросился на двух беззащитных мужчин, привязанных к дереву. Финан попытался меня остановить, но благоразумно отступил. Позже он рассказывал, что я завыл, как измученная душа, пленники заорали, и вдруг ночь потеплела, когда их кровь брызнула на мое лицо, а я рыдал, выл и слепо рубил в темноте, рубил и рубил, врубаясь тяжелым лезвием в кору, дерево, плоть и кости. А затем стало тихо, никто не кричал, не двигался и не дергался, кровь перестала течь, я воткнул меч в землю и завыл на богов.
Моя дочь, Стиорра, мертва.
Говорят, у родителей не бывает любимчиков среди детей. Это чушь. Может быть, мы и любим их всех, но всегда одного любим больше. Из моих троих это была Стиорра. Высокая, с черными как вороново крыло волосами, такими же, как у матери, решительная, с сильной волей, здравомыслящая и проницательная. Она любила богов и научилась понимать их желание, однако боги убили ее в Эофервике. Ее кровь полилась на улицы, и боги смеялись. Они не имеют жалости.
Мы цепляемся за надежду. Может, Стиорра не умерла, а лишь ранена? Может, история Скёлля — просто бахвальство уязвленного человека, наглая ложь, чтобы восстановить репутацию. Может быть, там убита другая женщина? Однако, на Стиорру это похоже. Если Сигтрюгр ушел, она повела бы его людей, но зачем ей идти самой? Почему не вдохновить воинов, а потом позволить бойцам вести бой? Но Стиорра знала, что ее присутствие на главной улице Эофервика разжигает огонь в ее воинах. И ее смерть вдохновила их яростное возмездие, правда, Скёлль все же выжил.
И это давало мне единственное слабое утешение — я не успокоюсь до тех пор, пока Скёлль Гриммарсон не будет скулить у моих ног, прося пощады. И тогда я окажу ему ту милость, какую дали мне боги. Слабое утешение, совсем слабое, но той ночью, среди страдания, я за него цеплялся. Я рыдал, хоть никто и не видел моих слез, я впадал в отчаяние, но постоянно помнил, что найду и прикончу Скёлля. За проклятием должно следовать обещание, и я дал клятву в той пропитанной дождем темноте. Скёлль Гриммарсон должен умереть.
Когда первый луч серого утреннего солнца коснулся восточных холмов, я вернулся назад сквозь лес и нашел Вздох Змея там, где оставил. Мои люди, те, что не спали, боязливо наблюдали за мной. Тела двух пленников так и оставались привязанными к дереву, их зияющие раны начисто омыл дождь. Я вытащил из листьев свой меч и протянул Рорику.
— Очисти его.
— Да, господин.
— Тебе нужно поесть, господин, — сказал Финан.
— Нет, — ответил я, не глядя на друга, не хотел, чтобы он видел слезы в моих глазах. — Что мне нужно сделать, — прорычал я, — так это убить того проклятого монаха.
— Он удрал, господин, — сказал Финан.
Меня охватила ярость.
— Он... что?
— И он, и его девчонка, — спокойно ответил Финан. — На рассвете украли двух коней у наших разведчиков.
— Разве мы не выставили часовых?
Финан пожал плечами.
— Они сказали Годрику, что отойдут погадить.
— С лошадьми? — Чертов Годрик. Он всегда был идиотом. — Мне, наверное, стоит прикончить Годрика, — рявкнул я. — Зови его сюда.
— Оставь его мне, — сказал Финан, опасаясь того, что я мог натворить в гневе. — Я ему как следует надаю, — пообещал он.
Годрик был достаточно энергичен, он умел держать щит и владел мечом, но имел ум улитки. Думаю, брату Бедвульфу легко удалось убедить этого дурака, что он не замыслил плохого. Я решил, что монах и его Белка бежали обратно, к Арнборгу — должно быть, считали, что норвежцы поймают нас и убьют, а брат Бедвульф хотел быть уверенным, что сумеет выжить. Надо мне было убить его, — с тоской думал я, хотя, говоря по правде, даже если бы Бедвульф меня не выманил, все равно я не смог бы спасти жизнь своей дочери. Я тогда был бы в Беббанбурге, не в Эофервике.
— Надо мне было убить его, — сказал я Финану, — просто чтобы досадить Этельстану.
— Прибавь его к списку тех, кого надо убить, — предложил Финан, протягивая мне кусок размокшего хлеба. Я покачал головой, но от фляги с элем не стал отказываться.
— Эль последний, — предупредил Финан.
Я отпил половину и вернул ему флягу.
— А еда?
— Десяток заплесневелых хлебов и немного сыра.
— Боги нас любят, — кисло ответил я.
— Так куда мы идем, господин? — спросил он.
— Отправь двух разведчиков к северу. Пусть посмотрят, вдруг те ублюдки все еще где-то поблизости.
— Ну, а что если так?
На минуту я смолк. Часть меня, полная ярости, рвалась на север, жаждала вонзиться в сердце армии Скёлля, разыскать его и отомстить, но это было безумием.
— Мы идем на восток, — наконец произнес я.
— К Эофервику?
Я кивнул. Нужно было найти Сигтрюгра, вместе мы отомстим за Стиорру.
— Значит, возвращаемся на дорогу?
— Нет.
Возможно, дорога и есть скорейший путь на Эофервик, но в данный момент и мои люди, и наши кони нуждались в тепле, пище и отдыхе. Ничего этого на болотах нам не найти, но война завела нас в богатый край, где, как я знал, мы найдем имение, которое и обеспечит нас всем, что нужно. Прошлой ночью мы прошли мимо одной такой фермы, но она была мелкой, да и люди Скёлля, думаю, сейчас уже ободрали то имение начисто.
— Знает ли кто-то из наших здешнюю местность?
— Нет, не знает никто.
— Значит, мы заблудились, — сказал я.
Финан повернулся и кивнул на юг.
— Меймкестер, должно быть, где-то там.
— Мне нужно идти домой, — резко ответил я, — поэтому, когда вернутся разведчики, мы поскачем к востоку. Дальше сами найдем дорогу.
— А эти двое? — Финан указал на мертвых пленников.
— Бросим здесь, пусть ублюдки сгниют.
Сквозь пелену непрекращающегося дождя Финан пристально смотрел на север.
— Судя по тому, что я слышал, этот Скёлль — безумный ублюдок, и он станет нам мстить за сына. Он пойдет за нами.
— Когда мы уезжали, его сын оставался жив, — сказал я.
— Ты унизил мальчишку. Ты забрал его меч.
Я думал, что оставил Анкера умирающим, но теперь мне пришло в голову, что возможно, он просто был оглушен. Потерял много крови, но раны на голове всегда кровоточат сильно.
— Шустрый парень, — ответил я, — не споткнись его лошадь, пел бы ты сейчас по мне похоронную песнь. По мне и Стиорре.
— Мы сложим песни о ней, господин, — сказал Финан.
Я молча смотрел на север. Серый день с серым дождем и серыми облаками. Я вспомнил свой первый порыв — погнаться за Скёллем, и думал, что может быть Финан прав, и Скёлль чувствует то же самое и собирается скакать на юг, чтобы отомстить за сына. Но два наших разведчика вернулись и сказали, что ничего не заметили. Казалось, Скёлль оставил преследование, норвежцы идут домой, и потому мы отправились в противоположную сторону — не спеша скакали к постепенно светлеющему горизонту, туда, где из туч поднималось солнце.
Дождь не переставал, но теперь превратился в унылую морось. Я послал вперед больше разведчиков и велел искать не только любой признак врага, но и какое-нибудь поселение. Утром прискакал Эадрик, он нашел подходящее место, в плодородной долине к югу от нас. Мы ехали вдоль извилистого потока сквозь густой лес.
— Это там, господин, за холмами, — указал он в южную сторону. — Там, по меньшей мере, три дома. И большие.
Мы позвали других разведчиков, развернулись и последовали за Эадриком через пологие холмы вниз, в долину с богатым пастбищем. Как и говорил Эадрик, там стояли три дома. Все обнесены частоколом, и от всех трех крыш к низким тяжелым облакам поднимался дым.
Берг направил ко мне своего коня.
— Хочешь, чтобы мы опять перепрыгнули через забор, господин? — он указал на ближайший дом.
— Нет.
Я пришпорил Тинтрига. Вряд ли нам понадобится сражаться. За забором, до которого теперь осталось меньше полета стрелы, не видно мужчин, значит, в доме мало людей. Возможно, мужчины из этой долины ушли со Скёллем, но я в этом сомневался. Если так, они бы уже вернулись, однако, из-за ворот имения никто за нами не наблюдал. Дым очага оставался единственными признаком жизни.
— Они не будут нам рады, — сказал я Бергу, — но если не могут обороняться от нас, то откроют ворота.
Они отворили и не были рады. В доме жили датчане, но из всей семьи — только женщины, их дети и три старика. Нам сказали, что хозяин имения ушел к югу с остальными мужчинами этой долины.
— В Мерсии сейчас легкая добыча, — сказала нам Вибург, хозяйка дома. — Мерсийцы дерутся друг с другом, а мы пользуемся этим как можем. — Она посмотрела, как я оглядываю дом. — Как и вы, — добавила она с горечью. — Кто вы?
— Путешественники, — ответил я. — Сколько ваших мужчин уехали на юг, в Мерсию?
— Двенадцать. Может и больше, если люди из-за холма решили присоединиться.
— Они поехали в Меймкестер?
— Это новый мерсийский форт?
— Да.
— Мой муж не дурак. Нападать на форт он не станет, но в ближайших деревнях найдется, чем поживиться. Они нападают на нас, мы на них.
— Угоняете скот?
— Скот, овец, рабов, все, что можно съесть или продать.
— Если вы собираетесь на Йорвик, — спросил я, используя датское название, — по какой дороге пойдете?
Женщина рассмеялась.
— У нас нет никаких дел в Йорвике! Я не знаю ни одного, кто хоть раз там бывал. Для чего нам туда идти? Они все там для нас чужаки. Кроме того, — она зло взглянула на крест Финана, — они там еще и христиане.
— Вы не любите христиан?
— Они пожирают младенцев, — она коснулась висящего на шее молота, — это всем известно.
Младенцев нам есть не пришлось — она накормила нас рагу из баранины с овсяными лепешками, правда, пришлось подождать, пока слуги приготовят еду. Хозяйка, конечно, ворчала, что нас так много, но кладовая у нее была хорошо наполнена, и она знала наверняка, что муж привезет из Мерсии еще еды. Женщина была пухленькая и шустрая, она смирилась с нашим присутствием и ей хватило ума понять, что, если с нами хорошо обращаться, мы ответим любезностью на любезность.
— Вы нас удивили тем, что пришли с холмов, — призналась она мне после наступления темноты. — Не многие ходят этим путем! А если кто-то идет к нам с юга, мы получаем предупреждение.
— Вы хорошо тут устроились, — заметил я.
— Немногие знают, что мы здесь. Живем сами по себе.
— Когда не нападаете ни на кого?
— Братьям нравится быть при деле, — она пряла шерсть, и руки привычно двигались. — Отец моего мужа, Фастульф, отыскал эту долину. Тогда здесь жил саксонский лорд, но он умер, — она усмехнулась, — а у Фастульфа три сына. Три сына — значит три фермы. Мы называем это место долиной братьев.
Я пристально смотрел на угли, пылающие под поленьями в очаге, искал знак в мерцающем пламени.
— У меня был брат, — коротко сказал я, — но он умер.
Она не ответила.
— И дочь у меня тоже была, — продолжал я, — она умерла.
Она опустила веретено и бросила на меня выразительный взгляд.
— Ты лорд, — сказала она, и это звучало как обвинение. — Утред Беббанбургский!
— Да, — согласился я. Скрывать, кто мы, мне уже незачем. Мы пробыли в этом имении целый день, и, видимо, мои люди рассказали слугам Вибург, кто мы такие.
— Я слышала о тебе, — сказала она и кивнула на цепь, которую я носил вокруг шеи. — Ты носишь золото.
— Это так.
— Ты носишь золото, — продолжила она, — и не обращаешь на это внимание! Целая семья могла бы жить десять лет на тот металл, что висит на твоей шее.
— И что?
— То, что боги обращают внимание на тебя! Чем больше ты стараешься стать как они, тем сильнее им хочется прихлопнуть тебя! — Она вытерла шерстный жир с пальцев о платье. — Когда волки нападают на стадо овец, которая из собак гибнет первой?
— Самая смелая, — ответил я.
— Да, самая смелая, — она подбросила полено в огонь. Мы вдвоем сидели по одну сторону очага, чуть в стороне от остальных. Она смотрела, как опускаются в пепел брызги разлетевшихся искр.
— У меня тоже было трое детей, сыновья, — задумчиво сказала она, — двое умерли от лихорадки. Но старший? Его зовут Иммар, и он славный парень. Уже шестнадцать, и воюет вместе с отцом. — Она подняла на меня глаза. — Когда умерла твоя дочь?
— Несколько дней назад.
— Болела?
— Скёлль Гриммарсон убил ее.
Она сделала знак, чтобы отогнать зло.
— Да, он зверь!
— Ты его знаешь? — спросил я с возрастающим интересом.
Она покачала головой.
— Мы о нем только слышали. Но я и вполовину не верю слухам, — она опять подняла брошенное веретено.
— Что ты слышала?
— Человек он жестокий, — сказала она, не поднимая на меня глаз. — Ему нравится, когда люди страдают. Я надеюсь... — ее голос затих.
— Судя по тому, что я слышал, — ответил я, — моя дочь умерла быстро. В бою.
— Благодари за это богов, — пылко сказала она. — У нас здесь бывали беглые рабы из-за холмов, они рассказывали всякое. Он охотится на людей для забавы, спускает на них собак. Говорят, двух своих жен он ослепил за взгляд, брошенный на молодого воина, а самого несчастного кастрировали, зашили в овечью шкуру и бросили охотничьим псам. А его колдун! — она сделала двумя пальцами знак защиты от злого духа. — Но, как я уже сказала, я только вполовину верю тому, что слышу.
— Я убью его, — сказал я.
— Быть может этого хотят боги.
— Быть может.
Той ночью я спал. Я этого не ожидал, но боги оказали мне эту ничтожную милость. Я сказал Финану, что буду проверять часовых, которых мы поставили у забора, но он настаивал, чтобы я поспал.
— Я сам прослежу, чтобы они не заснули, — сказал он и ушел. Я видел сны, но ни один из них не открыл мне воли богов. Я остался один. Они наблюдали за мной, они ждали, хотели увидеть, чем закончится их игра.
Я поклялся, что закончится смертью Скёлля. Или моей.

Этой ночью дождь прекратился, на рассвете показалось ясное бледное небо. Легкий ветерок стал теплее, обещая весну. Я проснулся с воспоминанием о смерти Стиорры и с абсурдной надеждой, что она может быть жива. Я чувствовал, что боги меня оставили, и внезапно мне захотелось сорвать с шеи свой молот и швырнуть в огонь очага, но осторожность остановила меня. Я нуждался в помощи богов, а не во вражде, и поэтому сжал амулет в ладони.
— Разумно было бы, господин, — Финан вошел и присел перед разгорающимся очагом, — взять хотя бы день отдыха. Лошадям это нужно. Нам бы самим обсохнуть. День начался неплохо.
Я кивнул.
— Но я хочу выслать разведчиков.
— На восток? — догадался он.
Я кивнул.
— Убедиться, что Скёлль больше нас не преследует. А потом опять пойдем на восток, домой.
Слово «дом» горчило, как пепел во рту. Я вспомнил, как радовалась Стиорра, впервые увидав Беббанбург, вспоминал, как она гнала лошадь по песчаному берегу, блеск глаз и ее громкий смех.
— Мы вернемся к дороге? — спросил меня Финан.
— Возможно, это самый быстрый путь.
— Сигтрюгр теперь, должно быть, уже знает новости, — сказал Финан. — Он, может быть, уже в пути.
— Возможно, на той же дороге, которой пойдем и мы, — согласился я и вздохнул. — Если он идет.
— А почему нет?
— Может, ему угрожают мерсийцы?
Я ненавидел неопределенность. Я не знал, где мы, я не знал, что случилось в Мерсии, в Кумбраланде или в Эофервике. Я даже не знал, что произошло в Беббанбурге. Должно быть, к этому времени до моего сына уже дошел слух о судьбе сестры, возможно, он повел воинов отомстить за нее?
— Ты не думал об Этельстане? — спросил Финан.
— О чем?
— Мы, возможно, ближе к нему, чем к Сигтрюгру, и Этельстан твой должник.
Я поморщился.
— Я люблю его, однако он становится все больше похож на своего деда, опьяненного богом. Этот мелкий самодовольный ублюдок хотел, чтобы я принес ему клятву.
— Все же, он обязан тебе, — настаивал Финан, — и норвежцы угрожают ему точно так же, как и Сигтрюгру.
Я думал об этом, но думать было непросто. Я постоянно видел Стиорру, которую тащат из стены щитов, слышал ее крик, когда опускался меч, и по улице разливалась ее кровь. Я молился, чтобы она умерла быстро. Я пытался вызвать в памяти ее образ, но не мог, как не мог увидеть и ее покойную мать, Гизелу.
— Господин, — встревоженно произнес Финан.
— Слушаю.
— Скёлль ведь угрожает и Мерсии, — Финан стоял на своем. — Если он потерпел неудачу с Эофервиком, Честер может стать неплохим утешением.
— Если мы пригласим Этельстана в Нортумбрию, — сказал я, — это признание нашей слабости, значит, мы не можем контролировать свое королевство. Кроме того, он в первую очередь должен помочь отцу разбить мерсийских мятежников. Может, он и покончил с Цинлэфом, но остаются другие.
— Возможно, мятежники уже разбиты?
— Может быть. Но если Этельстан поможет нам разбить Скёлля — что станет потом с западной Нортумбрией?
Финан понял мои подозрения.
— Этельстан будет удерживать Кумбраланд?
— И сделает его частью Мерсии, частью Инглаланда. А Кумбраланд принадлежит Нортумбрии, и мой зять — король Нортумбрии, — я помолчал. — А если Этельстан нам поможет, тогда он потребует от меня клятвы.
— Которую он не получит.
— Нет, покуда я жив, — мрачно ответил я. — К черту христиан, — добавил я, — к черту Эдуарда и его Инглаланд. Я дерусь за свою страну.
— Значит, идем к востоку, — подвел итог Финан.
— Идем к востоку.
— Я поведу полдюжины разведчиков, — сказал он.
— Просто проверь, что нам можно идти на дорогу, — ответил я, — поскольку это, наверное, скорейший путь назад, к Эофервику.
— И выдвигаемся завтра?
— Выдвигаемся завтра, — согласился я.
Но мы ушли в полдень, потому что за нами шла охота.

Скёлль Гриммарсон жаждал мести. Когда я впервые услышал об убийстве Стиорры, то хотел немедля вступить в бой с убийцами, но здравый смысл остановил меня. Скёлль, обнаруживший раненного сына, должно быть, ощутил такой же порыв — скакать за теми, кто посмел оскорбить его семью, и убить их самым изощренным способом, какой только мог родиться в его грязном уме.
Я позволил рассудку управлять собой, поскольку знал, что мы в меньшинстве, и нападать на Скёлля — значило призывать свою смерть, а у Скёлля не было такого ограничения. Он знал, сколько нас, знал, что числом он нас превосходит, и значит, все, что он должен сделать — найти нас, вступить в бой и убить.
Не знал он только того, что в затухающих сумерках прошедшего дня, в дождливом сумраке ночи, разведчики Скёлля видели наши следы, ведущие на восток, но не заметили, где мы повернули на юг. Скорее всего, они провели холодную мокрую ночь под голыми деревьями, ожидая продолжения погони на рассвете, и, к счастью для нас, продолжили двигаться на восток, пока не догадались, что едут не туда. Финан и его люди видели врагов, когда те возвращались обратно по своим следам.
— Я думаю, что они заметили дым и собираются проверить, откуда он идет. Так что скоро они будут здесь, господин.
— Сколько их?
— По-моему, три корабельные команды. Трудно разглядеть из-за деревьев. Но много. Чересчур много. И с ними Скёлль.
— Вчера я его не видел.
— Он здесь, это точно. Этот белый плащ ни с чем не спутаешь, господин. И с ним не меньше, чем три корабельные команды.
Три корабельные команды — это около ста двадцати человек, а на дороге мы видели куда больше. Значит, Скёлль разделил свое войско, часть людей отправил домой с рабами и захваченным скотом, а часть повел разыскивать нас.
Теперь он был к востоку от нас и двигался в нашу сторону, а значит, нам нельзя ни возвращаться к дороге, ни ехать на восток, и у меня не осталось выбора, только двигаться дальше на юг.
— Как думаешь, далеко до Меймкестера? — спросил я Финана, когда мы выехали из усадьбы.
— Твоя приятельница уверяла, что два дня пути.
— Она была не особо уверена.
— Должно быть, недалеко.
Мы могли бы идти на юг, к Меймкестеру, и, если удастся убедить гарнизон отворить ворота, мы окажемся в безопасности. Мне противна была мысль о том, чтобы спасаться и умолять об убежище, но идея умереть нравилась еще меньше, так что мы пошли к югу. Впереди нас, как обычно, скакали разведчики, но на этот раз, и за нами следовали шесть крепких воинов, которым я приказал высматривать погоню. Я пытался вспомнить имя командира гарнизона Меймкестера, человека, не впустившего нас, когда мы ехали в Честер. Треддиан! Этельстан говорил мне, что заменит Треддиана, и я надеялся, что новый командир, если он уже назначен, окажется более гостеприимным, потому что, если Скёлль неуклонно продолжит погоню, мне понадобится убежище в стенах Меймкестера.
Прежде чем покинуть тот дом, я предпринял меры предосторожности. Я дал Вибург немного серебра и велел ей взять всех людей, все ценности и весь скот, и увести в лес за поместьем.
— Скёлль Гриммарсон явится, — сказал я, — и спросит, видела ли ты меня. Тебе лучше не быть здесь и не отвечать ему. И предупреди остальные поместья в долине.
Она содрогнулась.
— Надеюсь, он не спалит наш дом.
— Потом построите заново, — сказал я, — как все мы делаем. И — мне жаль.
Да, я жалел — и эту женщину, и Нортумбрию, и себя. Моя дочь мертва. Эта мысль наполняла меня глубокой печалью и побуждала к мести. Но чтобы мстить, мне нужны еще воины. Мне нужно войско Сигтрюгра, или больше моих людей, оставшихся в Беббанбурге. И я поклялся, что, когда получу людей, я пронесу по Кумбраланду огонь и смерть. Надежда на эту месть была моим единственным утешением.
Мы проскакали на юго-восток по длинной равнине и на ее дальнем краю свернули на юг, в более широкую долину. Это Вибург подсказала мне, куда ехать. Она говорила, что во второй долине мы найдем дорогу, ведущую к югу.
— Это старая дорога, господин. Всегда там была. Задолго до того, как мы пришли, — сказала она нам у ворот своего поместья. — И, если встретите Хергильда с братьями, — продолжала она, — предупредите его насчет Скёлля.
Хергильд был мужем Вибург, и я пообещал его предупредить. Думаю, эту дорогу проложили погонщики, доставлявшие крупный скот и стада овец на юг, для снабжения римских селений в округе Меймкестера.
— Вы не сможете промахнуться мимо той дороги, — говорила нам Вибург, и, как оказалось, не зря. Все шло к лучшему — погода исправилась, земля подсыхала после проливного дождя, и разведчики, которые шли впереди, не поднимали тревогу. Я уже начал надеяться, что мы ускользнули от отряда Скёлля. Может быть, нам не потребуется убежище в Меймкестере, может нам стоит опять свернуть на восток, и скакать к Беббанбургу.
А потом один из наших разведчиков повернул назад, с копыт его лошади летели комья влажного торфа.
— Помоги нам, Боже, — пробормотал Финан, всматриваясь в приближающуюся фигуру.
— Может, они встретили мужа Вибург, возвращающегося домой? — предположил я. Это казалось самым простым объяснением. Мы знали, что датчане из долины братьев ушли в набег к югу, на Меймкестер, и я был готов встретить их при возвращении.
Эадрик, разведчик, прискакавший обратно с новостями, осадил коня.
— Беда, господин. Впереди, в миле от нас, всадники. Мы не знаем, сколько. — Он говорил без азарта, тем более, без восторга. Похоже, неприятности, ждущие впереди, неотвратимы и непредсказуемы.
— Скольких ты видел?
— Всего дюжину, господин. Но, думаю, в лесу их больше, — он обернулся в седле и взглянул на север. — Дорога проходит рядом с густым лесом, господин, среди деревьев может скрываться целая армия.
— А скот там был?
— Я не видел скота, господин. И у всех были щиты и копья.
Он имел в виду, что это воины. Люди, идущие в набег за скотом, редко обременяют себя тяжелыми щитами. Они предпочитают двигаться быстро, бежать от схватки, а не искать ее.
— Они вас видели? — спросил Финан.
— Видели, — сказал Эадрик. — Это открытая местность. Они показались, когда мы переходили хребет.
Впереди на дороге был небольшой подъем, и Эадрик сказал, что лес, где показались чужие, находился примерно в миле за ним.
— Скёлль? — спросил я.
Эадрик выглядел неуверенным.
— Я не видел ни одного из тех серых волчьих плащей, господин. Но это могли быть его люди. Это мог быть кто угодно.
Черт возьми, неужели Скёлль как-то опередил нас? Если с ним люди, знающие эту страну, тогда такое возможно, но им пришлось бы гнать очень быстро. Я смотрел на восток и на запад, но по обе стороны долины были только холмы, голые и низкие. Если попытаемся избежать встречи с теми, кто впереди, нас увидят при переходе через гребень холма.
— Может, они настроены дружелюбно? — предположил Эадрик.
— Наш единственный друг — Сигтрюгр, — отвечал я, — и это не может быть он. А флаг у них был?
— Ничего такого я не видал, господин, — сказал Эадрик.
— Нам их не избежать, — сказал я, — так давайте встретимся лицом к лицу.
Если это враги, что вполне может быть, то, возможно, мы одним своим видом убедим их дать нам пройти. Правда, только если нас больше, чем незнакомцев. Другая возможность — свернуть, и либо пойти назад по своим следам, либо скакать на восток. Всадники впереди могли оказаться людьми Скёлля, только чутье говорило мне, что это не так. Я по-прежнему был уверен, что Скёлль позади нас, и потому возвращаться назад — плохой выбор, а повернуть на восток или запад означало преследование новыми врагами. Иногда чутье — это все, что есть, а я устал удирать.
— Продолжаем двигаться вперед, — сказал я.
— Что, если их слишком много? — спросил Финан.
— Разберемся, — угрюмо ответил я и пришпорил Тинтрига. Я махнул своим людям. Возможно, та дюжина, что видел Эадрик, это все, кто противостоит нам, в таком случае, мы сметем их с пути и двинемся дальше. А может, мои предчувствия неверны, и эти загадочные воины впереди — союзники Скёлля, их много, они окружат нас и уничтожат.
Я пересек невысокий подъем дороги. Впереди долина расширялась, проезжая дорога вела между пастбищ прямо на юг. Не видно ни одного селения. Примерно в миле впереди дорога плавно сворачивала на восток, огибая поросший лесом хребет. Там нас и ждали всадники.
— По-прежнему всего дюжина, — сказал Финан.
Всадники неподвижно стояли, перекрывая дорогу — просто дюжина воинов. Теперь они, видимо, уже рассмотрели, как много нас, и если их только дюжина, то лучше бы им развернуться и удирать от нас. Но они не двигались.
— Нам нужно попасть на хребет, — сказал я Финану. Хребет выше, а в любом бою возвышенность — преимущество. — Но не сейчас, — продолжал я. Если за деревьями прячутся еще воины, пусть думают, что мы останемся на дороге. А в последний момент я займу возвышенность.
Их, действительно, там оказалось больше. Они начали появляться из-за деревьев, когда мы приблизились. Все воины. В серых кольчугах и серых шлемах, но я не увидел ни одного серого плаща ульфхеднара. Я попытался сосчитать всадников, выезжающих из густых зарослей. Двадцать, тридцать, сорок, и их еще прибавлялось.
— Что у них на щитах? — я спрашивал Финана, поскольку он зорче меня.
— Пока не могу разобрать, господин. Но, мне кажется, они саксы.
И мне стало легче. Но почему? Для меня, нортумбрийца, саксы — враги. Это они громили норвежцев, это их амбиции требовали покорения всех датчан и норвежцев и создания христианской державы англов. Саксы навязывали Нортумбрии свои законы, искореняли старых богов.
— Это саксы! — воскликнул Эадрик. Теперь я и сам это видел. Норвежцы более яркие и эксцентричные, а люди, преградившие нам дорогу, выглядели тускло и однообразно.
— Семьдесят четыре, — насчитал Финан, — и у них кресты на щитах.
— И священники, — сказал Эадрик, и я видел, что он не ошибся. Среди воинов, одетых в кольчуги, ехали по меньшей мере двое в черных одеждах.
— Но флага так и не видно, — озадаченно произнес Финан. Я видел, как он коснулся рукояти меча. — Хочешь, чтобы мы поднялись на хребет, господин?
Я покачал головой. Саксонским воинам нет причины затевать со мной драку, я даже испытывал облегчение — ведь саксы враги норвежцев, а враг моего врага — мой друг. Однако, я испытывал и досаду.
— Ведь мы же еще в Нортумбрии, — сказал я.
— Разве? — произнес Финан.
— Я в этом уверен.
Тем не менее, перед нами стоял сильный боевой отряд христиан, с крестами на щитах и священниками в своих рядах. Они зашли глубоко в Нортумбрию, оказались внутри страны, которую намерены покорить. И не только потому, что ею правил Сигтрюгр-норвежец, но и потому, что верили, будто их святой долг уничтожить язычество, заменить его поклонением своему пригвожденному богу. Я хотел, чтобы люди Британии поклонялись тем богам и богиням, каким пожелают, что позволило бы мне самому почитать Тора и Одина, которые не в чести у епископов и аббатов. Но я также знал, что в данный момент этот околдованный священниками отряд воинов, незаконно вошедший в мою страну, стал, возможно, моим спасением. Если, конечно, его не привел Этельхельм-младший. Однако, я пока не видел красных плащей, какие носили люди Этельхельма, и кроме того, мы вдали от его родного Уэссекса.
Враг моего врага должен стать мне союзником, однако, христиане, стоявшие перед нами, приготовились к бою. Воины спешились, чтобы выстроить стену щитов, мальчишки уводили коней назад, за деревья.
— Они хотят с нами драться? — удивленно спросил меня Финан. Мы превосходили их числом, однако, возможно, за деревьями есть еще воины, которых мы не увидели.
— Они приняли нас за норвежцев, — ответил я. У нас, как и у них, нет флага, а так далеко на севере почти все воины — язычники, поэтому они и должны принять нас за врагов. Кроме того, даже мои саксы предпочитали носить на шлемах гребни и плюмажи, подобно норвежцам. Половина моих людей — христиане, однако, выглядят как язычники.
— Если не нас, — мрачно ответил Эадрик, — то их, — он указал назад.
Я обернулся и увидел цепь всадников, рассыпавшуюся по низким холмам на востоке. Их около двадцати, и они еще далеко, но быстро скачут на южный хребет. На западной линии горизонта уже показались новые воины.
— Скёлль, — безучастно произнес Финан.
Никто другой там и не мог быть, но все же, всматриваясь в тех всадников, я увидел, что по дороге позади нас скачут наши разведчики. Значит, Скёлль нас поймал. С юга, на другой стороне, приближаются его разведчики, основной отряд движется по долине. Позади у нас свирепый враг, впереди нас — стена воинов, уже начавших стучать клинками мечей по ивовым щитам.
— Возможно, они думают, что мы — люди Скёлля, — предположил я.
— Если они так думают, — сказал Финан, — то должны удирать со всех ног. Их намного меньше!
Меньше их или нет, но христиане, похоже, хотели боя. Они стучали мечами по щитам с намалеванными крестами — дерзкий вызов приблизиться и проверить их стену.
Внезапно стена щитов раскололась, и в нашу сторону выехали два всадника, оба одетые в черное. Один — священник, черный плащ другого накинут поверх серой кольчуги — воин. И я его знал.
Первым заговорил Финан. Он с изумлением вгляделся в воина, потом осенил себя крестом, думая, что видит призрака.
— Господин, — его голос упал до шепота, — это же король Альфред!
И он почти угадал.

Часть вторая 
Пир Эостры 

Глава 1 

Подъехавший к нам воин был похож на короля Альфреда, хотя этот король Уэссекса умер задолго до того, как родился мой самый молодой воин. Тем не менее, у этого человека было такое же удлиненное, бледное и суровое лицо, то же неодобрение в глазах, та же короткая темная борода, тронутая сединой, та же сдержанная манера, говорящая о строгой самодисциплине, та же прямая спина, те же замкнутость и спокойствие.
Его звали Осферт, и я хорошо его знал.
— Мой принц, — поприветствовал я его, зная, что он отклонит этот титул.
— Я не принц, лорд Утред, — произнес он, как я и ожидал.
— Тем не менее, я рад тебя видеть.
— Возможно.
Он даже говорил, как король Альфред. Такой же холодный голос и строгая ясная речь. На его шее висел серебряный крест, усыпанный янтарными бусинами — единственное украшение, какое он себе позволял. Его черный плащ — вполне приличный, но без мехового воротника и вышивки по подолу. Кольчуга простая, как и сапоги, шлем, седло и сбруя коня — из железа и кожи, рукоять меча из дерева и стали, а ножны — просто деревянные. Он смотрел мне за спину, и, обернувшись, я увидел людей Скёлля Гриммарсона, появившихся на дороге где-то в миле за нами.
— Это и есть Скёлль Гриммарсон? — спросил Осферт.
— Да, как ты узнал?
— Я не знал. Я предположил. Он вас преследует?
— Я бы предпочел говорить, что он следует за мной. Так ты о нем слышал?
— Да, — сказал Осферт, — и ничего хорошего.
Он хмуро смотрел, как люди Скёлля останавливаются в полумиле от нас, смущенные видом стены щитов. Разведчики, ехавшие по восточному хребту, вернулись обратно, но на западных холмах я заметил всадников, оставшихся наверху. Они, конечно, тоже разведчики — все на стремительных лошадях и без тяжелых щитов, замедляющих передвижение.
— Теперь они не полезут в бой, — уверенно произнес Осферт, — числом мы их превосходим.
Я не был так в этом уверен. Один всадник покинул отряд Скёлля и стал подниматься на западный холм. На воине был серый плащ, на гребне шлема развевался длинный волчий хвост. Скёлль пока довольствовался тем, что наблюдал за нами. Я опять обернулся к Осферту.
— Ты далеко от дома, — обвиняюще произнес я.
— Как и ты.
Я указал на долину и лес.
— Нортумбрия — мой дом.
— Нортумбрийские датчане явились грабить фермы вокруг Меймкестера, — раздраженно ответил он, — и мы их убили.
— И поэтому вы здесь?
— Поэтому мы покинули Меймкестер, — уклончиво сказал он.
— Одного из налетчиков звали Хергильд?
— Да, — Осферт слегка удивился, но не спросил, откуда мне известно это имя. — Моя цель — отбивать охоту у таких налетчиков.
— Хвала Господу, — сказал сопровождающий его священник.
Мы оба не обратили внимания на эти слова.
— Так ты служишь Треддиану? —спросил я Осферта.
— Я сменил Треддиана, — ответил он. — Принц Этельстан отправил меня командовать гарнизоном в бурге Меймкестера.
— Я рад, — сказал я, и это было правдой.
— Рад?
— Ты достоин командовать.
— Я командовал Брунанбургом, — произнес он с оттенком негодования.
— Верно, — согласился я. Этельфлед поставила Осферта, своего единокровного брата, во главе гарнизона. Этот выбор раздражал короля Эдуарда, которого огорчало, что он не старший сын собственного отца. Осферт, старший сын-бастард Альфреда, родился от служанки прежде, чем молодой Альфред обнаружил, что бога любит больше, чем женщин — ошибка, которую я не совершил. Из детей Альфреда бастард Осферт больше всех походил на отца. Я слышал, что Эдуард, старший из законных сыновей, после смерти Этельфлед освободил Осферта от командования Брунанбургом, видимо, опасаясь, что бастард может стать соперником, а теперь Этельстан поручил ему командовать еще бо́льшим гарнизоном.
— Твой брат знает, что ты командуешь в Меймкестере? — спросил я.
Осферт наградил меня холодным взглядом.
— Мой брат?
— Король Эдуард.
Осферт ненавидел напоминания о своем происхождении и никогда не пытался им воспользоваться.
— Конечно, узнает, если уже не узнал. Подождем и поймем, одобрит ли он. — Осферт нахмурился, глядя на людей Скёлля, и кашлянул. — Мне очень жаль твою дочь, лорд, — неловко произнес он, — очень жаль.
— Как и мне, — сказал я, тоже глядя на всадников Скёлля на западном хребте. — Как ты про нее узнал? — спросил я, не сводя глаз со всадников — они больше не двигались. Минуту назад их было там человек двадцать, теперь осталась лишь половина, и никто не спешил спускаться в долину.
— Нам сказал один человек по имени Бедвульф, — ответил Осферт, и я снова перевел взгляд на него.
— Брат Бедвульф? — удивился я.
— Разве он монах? Вряд ли. Он путешествует с женой.
— Это прозвище, — отмахнулся я. Значит, Бедвульф и его Белка не сбежали к Арнборгу, а поскакали на юг, за подмогой. Я должен их поблагодарить и выдавать благочестивому Осферту, что Бедвульф — влюбленный монах, было бы не слишком любезно. Я понял, что это Бедвульф рассказал Осферту о Скёлле, что объясняет, откуда Осферт знал, кто нас преследует.
— Значит, ты пришел мне на помощь? — спросил я.
— Да, как только узнал, что тебя преследуют.
Глядя на западный хребет, я обдумывал его слова.
— Ты оставил Меймкестер, чтобы догнать налетчиков, кравших скот. Как же ты встретил Бедвульфа?
— Они захватили этого несчастного вместе с женой, — сказал Осферт.
От этих слов я содрогнулся.
— Видимо, пустили ее по кругу?
— Боюсь, что так. — Осферт выглядел огорченным.
Я подумал о бедной маленькой Белке. Мне нравилась Вибург, но раз ее муж насилует пленниц, он заслужил смерть, назначенную ему Осфертом.
— И вы убили налетчиков? — спросил я.
— Захватили шестерых, остальные мертвы.
— Где эти шестеро?
— Я отослал их обратно в Меймкестер.
— Они надругались над женщиной! Убей их!
— Их дело должен рассмотреть суд, когда я вернусь, — сухо ответил он. — Если их признают виновными, они умрут.
— Суд! — возмутился я. — Просто убей ублюдков.
— В Меймкестере есть закон, — сказал Осферт, — королевский закон.
Позади громко протрубил рог, но я не обернулся.
— Сколько человек, Финан? — спросил я.
— Девяносто два, — ответил ирландец, — и они приближаются. А несколько на...
— Я знаю, — перебил его я.
— Несколько воинов? — спросил Осферт. — Где?
— Разведчики, — сказал я, — на холме.
Он взглянул на горизонт с восточной стороны, где стояли теперь лишь шестеро воинов. Полудюжиной разведчиков он пренебрег как чем-то незначительным и опять перевел взгляд на главные силы Скёлля. Теперь рог зазвучал громче, настойчивее.
— Он хочет, чтобы мы смотрели на него, — сказал я, имея в виду, что Скёлль отвлекает наше внимание от западного хребта, откуда он готовит настоящую атаку. Я по-прежнему не поворачивался к норвежскому ярлу и его всадникам.
— Тебе его видно, Финан?
— Ага, здоровенный громила в самом центре строя.
— Вон тот, в белом плаще? — спросил Осферт.
— Закутан в шкуру белого медведя, — ответил я, — но у него душа волка. Он — ульфхеднар.
— Ульфхеднар? — удивился Осферт. — Я думал, это лишь слухи.
— Ульфхеднары — не выдумка, господин, — произнес священник, — хотя они редки. Это воины-волки. Намазываются колдовским снадобьем, которое заставляет их вести себя, как безумцы. Мой народ зовет их берсерками.
— Твой народ, священник? — удивился я.
— Я датчанин, — спокойно ответил он. Священник был молод, с серьезным лицом, и казался умным и строгим.
— Отец Ода, — сообщил Осферт, — перешел в нашу веру в Восточной Англии, где обосновалась его семья.
— Благодарение Господу, — добавил Ода.
— Теперь он мой переводчик, — продолжал Осферт, — и один из моих капелланов.
— Сколько же у тебя капелланов?
Осферт проигнорировал этот вопрос. Он хорошо меня знал и понимал, что я отвечу насмешкой, и не ошибался. Прежде, когда он только взрослел, отец отправил его учиться, чтобы сделать священником, но юный Осферт жаждал стать воином и упросил меня взять его под свое крыло. Сказать по правде, ему следовало бы стать священником — он обладал благочестием и даже религиозным пылом, но изучение христианских писаний убедило его в том, что рожденный бастардом не достоин стать священником. Однако в священных книгах ничего не говорилось о том, что бастардам нельзя убивать датчан, поэтому он отбросил рясу и надел кольчугу.
Он был рассудителен, как отец, и это делало его способным воином. Кроме того, он был смел. Я знал, что его храбрость происходит от глубоко скрытого страха, но он справлялся со страхом силой воли, и я этим восхищался. И не только — я любил Осферта, но подозревал, что он, как многие христиане, не мог любить человека, поклоняющегося иному богу.
Снова затрубил рог, и Осферт посмотрел мне за спину. Я не выказывал озабоченности, и он, должно быть, решил, что я не считаю норвежцев угрозой. Ведь, в конце концов, числом мы их превосходим.
— Эта встреча — удачный случай, — сказал он.
— Хочешь сказать, возможность убить Скёлля? — спросил я.
— Я хочу сказать, — он казался слегка раздосадованным, — принц Этельстан говорил, что я могу с тобой столкнуться и, если это случится, должен передать тебе сообщение.
— Прежде, чем ты начнешь говорить, — перебил я, — могу я выстроить своих всадников рядом с вашей стеной?
Вопрос его удивил. Он нахмурился.
— Разве это необходимо?
— Желательно, — сказал я, — если Скёлль намерен атаковать.
— Он не станет, — уверенно заявил Осферт.
— Я всё же это сделаю, — ответил я и велел своим людям выстроиться справа от стены щитов Осферта.
— А щиты нужны, господин? — спросил Рорик. Мальчишки и слуги возились с нашими вьючными и запасными лошадьми, на которых везли щиты.
— Щиты не понадобятся, — заверил Осферт, — поскольку сражения не будет.
— Щиты нужны, — ответил я Рорику.
— Они не будут сражаться! — настаивал Осферт, хотя люди Скёлля медленно приближались.
— Уверен?
— У нас численное превосходство, — ответил Осферт, правда, не слишком уверенно.
— Да, — согласился я, — но они — ульфхеднары. Они дерутся ради забавы.
— Это правда, — вставил отец Ода, осеняя себя крестом. — Ульфхеднар не ведает страха. Некоторые даже стремятся к смерти, поскольку верят, что им уготовано почетное место за пиршественным столом в Вальхалле.
Осферт пристально смотрел на врага. По центру ряда стоял Скёлль, он выглядел огромным в своем просторном белом плаще. Рядом с ним — тощий всадник с длинными седыми волосами и бородой, в спускающейся до стремян светлой мантии. Должно быть, Снорри, тот самый колдун. Он глядел на нас пустыми глазницами, и от этого далекого взгляда я ощутил тревогу. А потом колдун развернул серую лошадь и отъехал назад, за строй всадников. Воины держали ярко размалеванные щиты, наконечники копий поблескивали на зимнем солнце, резкий голос их рога звучал вызовом. Всадники остановились примерно в трех-четырех бросках копья от нас, но младшие воины Скёлля, храбрые глупцы, развлекались — подгоняли коней поближе, выкрикивали оскорбления и призывали сразиться один на один.
— Финан, — тихо приказал я, — выбери тридцать воинов.
— Что ты делаешь? — с тревогой спросил меня Осферт.
— Мой принц, — я использовал титул, чтобы ему досадить, — могу я напомнить тебе, что сейчас ты в Нортумбрии? А я — олдермен Нортумбрии. А также то, что, если лорд Нортумбрии желает поохотиться на голубей в собственном государстве, ему незачем спрашивать разрешения у бастарда западных саксов?
После этих оскорбительных слов я улыбнулся, и он промолчал.
— Ты... — начал отец Ода, но прервался, потому что Осферт поднял руку, прерывая возражения.
— Лорд Утред всего лишь сказал правду, — холодно сказал Осферт, — хотя и грубо.
— Финан! — позвал я, и он рысью погнал лошадь ко мне. — Спешивайтесь, — сказал я ему, — и ведите лошадей в лес. Но медленно.
Потом я сказал ему, что он должен делать в лесу, а Финан лишь ухмылялся — ему не терпелось вступить в схватку.
А она начнется — слева весь западный холм до хребта был покрыт голыми деревьями, и только что на полпути вверх по склону вспорхнула стая голубей, хлопая крыльями среди веток. Там люди. Я не видел их за густым подлеском на склоне, но знал, что они там есть. Скёлль увел разведчиков с восточного холма, но оставил людей на западном, и сейчас они медленно и осторожно спускались по длинному лесистому склону. Они считали, что мы не заметим, что мы смотрим только на Скёлля и его основной отряд, но всполошенные голуби выдали их присутствие.
Осферт — человек умный, как и его отец, король Альфред, но умный далеко не всегда хитер. Он выстроил стену щитов, поскольку разведчики сообщили ему о моем приближении, а не потому, что ждал нападения, просто чтобы выглядеть сильным и решительным. Видимо, он получил сообщение от Этельстана, и нетрудно догадаться, что в нем говорилось. Осферт решил устроить не встречу старых друзей, а выставить требования, чтобы я признал власть Этельстана, и стена щитов должна была меня убедить.
Потом появились воины Скёлля, и Осферт оставил стену щитов, ведь с ней никому так просто не справиться. Он ждал, что Скёлль станет вызывать нас на бой, выкрикивать оскорбления, а потом ускачет прочь, предпочтет не терять людей, атакуя стену щитов. Осферт полагался на численность, а мы были в большинстве, и умный Осферт не мог представить, что Скёлль рискнет вступить в бой, когда обречен на поражение.
Но Скёлль уже потерял лицо, потерпев поражение при штурме Эофервика. Он повел войско на восток, проиграл, а взамен получил лишь горстку рабов и тощей скотины. Его людям не светило богатство в этом походе, а он им это обещал. Ведь потому они и оказались в Британии. Скёлль поклялся, что станет королем Нортумбрии, своим людям он наверняка посулил и земли, и серебро, и женщин, и скот, и рабов. А вместо этого они отступали к своим владениям, на западное побережье Кумбраланда. Норвежский ярл, который не сумел вознаградить своих воинов, терял репутацию.
Но Скёлль видел стену щитов и видел возможность победы, которая даст лошадей, кольчуги, седла, оружие и пленников. Конечно, такая добыча и рядом не стояла с той, что он мог взять в Эофервике, но отступление заклеймит его трусом и неудачником. У него нет выбора. Он должен атаковать, и он видел уязвимость Осферта. Я попытался представить, как поступил бы на месте Скёлля. Как атаковал бы стену щитов? Как превратил бы ее в кровавое месиво? Ответ был очевиден, хотя умный Осферт этого не понимал.
Атаковать стену щитов тяжело, но всадники Скёлля могли объехать стену и атаковать с тыла, тем более, что стена Осферта стояла прямо на дороге, и ее незащищенные фланги обрывались в пастбище.
Я не сомневался, что до этого Осферт успеет отойти обратно к лесу, и всадникам Скёлля придется несладко на спутанных корнях и под низко нависающими ветками, а мои всадники тоже представляют собой угрозу, но Скёлль, как я понимал, и не намеревался позволить Осферту превратить битву в свалку у кромки леса.
Он планировал вырезать людей Осферта в открытом поле и для этого послал часть всадников в обход, нам в тыл. Эти «невидимки», скрытые в лесу на западном склоне, неспешно приближались, и когда они увидят, что основные силы Скёлля достаточно сблизились с нами, то вырвутся из-за деревьев и атакуют стену Осферта с тыла.
Даже полдюжины всадников с копьями могут пробить стену щитов, если атакуют с тыла. Когда люди Осферта начнут разворачиваться, чтобы отразить внезапную опасность, возникнет паника, и именно в этот момент и ударят основные силы Скёлля. Последует короткая схватка, резня, а потом только примятая и липкая от крови трава расскажет, где когда-то стояла стена щитов.
Финан уже отвел своих людей в лес. Для Скёлля, если он их и заметит, это будет выглядеть так, будто Финан просто отправил лошадей к лошадям Осферта, которых отвели к краю леса и привязали. Но оказавшись среди деревьев, Финан снова уселся в седло.
Я предположил, что Скёлль больше внимания уделяет моим оставшимся воинам, которым раздавали щиты и копья. Я дотронулся до рукояти Вздоха Змея и вознес молчаливую молитву, потом наклонился и взял толстое ясеневое древко копья у мальчишки-слуги. И стал ждать.
Скёлль постепенно двигался вперед. Самые юные воины выкрикивали оскорбления, подъезжая к строю Осферта на бросок копья, вызывали смельчаков на драку. Теперь я хорошо разглядел и самого Скёлля — широколицый, с густой бородой, в шлеме с серебряными нащечниками. Он тоже что-то кричал, но я не различал его голос среди остальных. Скёлль смотрел на Осферта, сидевшего на коне в центре стены щитов.
Вот-вот, решил я.
— Осферт!
— Господин?
— Уводи своих людей к краю леса! Чтобы деревья прикрывали ваш левый фланг!
— Что... — начал он.
— Делай, как я сказал! — взревел я, и от того, что в прошлом он всегда выполнял мои приказы, а возможно и потому, что все еще мне доверял, Осферт подчинился.
— Быть наготове! — крикнул я стене щитов. — Держать строй!
И бой начался. Но не так, как планировал Скёлль, который думал, что его люди выскочат из леса и нападут на нашу стену щитов с тыла, вместо этого они появились намного выше по склону, где их преследовали всадники Финана. Я насчитал шестнадцать врагов, их жеребцы, удирая, отбрасывали комья грязи. «Не слишком далеко, не слишком далеко!» — шептал я, а Видарр Лейфсон, сам норвежец, косым взмахом меча сшиб отстающего противника. Беорнот, сакс, ударил копьем, добивая упавшего, Финан кричал, чтобы прекратили преследование и скакали за ним вниз по склону холма. Полдюжины лошадей без всадников бежали за ними следом. Воины Осферта уже почти дошли до леса, когда отряд Финана галопом промчался перед нашей стеной щитов, отпугнув двух юных норвежцев Скёлля, что подъехали нас подразнить.
— Больше грохота! — крикнул я стене щитов.
— Мы прикончили шестерых, — сообщил Финан, подъезжая ближе.
— А теперь давай проучим этих жалких ублюдков, — ответил я.
Люди Осферта принялись снова стучать мечами о щиты. Мы с Финаном вплотную подъехали к стене щитов.
— Они вас боятся! — крикнул я воинам Осферта. — Так напомним им, что они сыновья жалких шлюх!
Скёлль не двигался, цепь его всадников оставалась на месте, кони били копытами мокрую землю. Он рассчитывал, что внезапное нападение вызовет панику среди воинов Осферта и сделает их легкой добычей для мечей Скёлля, но те остались тверды и насмехались над ним. Его знаменосец медленно размахивал прекрасным треугольным стягом, демонстрируя эмблему рычащего волка.
— Рорик! — позвал я.
— Господин?
— Покажи им наш флаг.
Волчья голова Беббанбурга станет вызовом рычащему волку Скёлля.
Я подождал, пока поднимется флаг, а потом неспешно направился к Скёллю. Финан присоединился, и, когда мы оказались на полпути между норвежцами и войском Осферта, я вонзил острие копья в землю и перевернул щит, опрокинув волчью голову.
А потом стал ждать.
Я услышал топот копыт за спиной.
— Это Осферт? — спросил я Финана. Сам я не хотел оборачиваться и не отводил взгляда от Скёлля.
— Осферт, — подтвердил Финан, — со священником.
Осферт осадил коня и остановился слева. Он молчал, только возмущенно взглянул на меня. Священник остался позади него.
— Скёлль отправлял отряд в обход по западному холму, — сказал я Осферту, — они намеревались пройти через лес и атаковать тебя с тыла.
— Мог бы и раньше сказать, — ответил он.
— То есть, ты их не видел? — спросил я, притворяясь, что удивлен.
Он нахмурился и печально покачал головой.
— Благодарю тебя, господин. — Он взглянул на Скёлля. — Чем он там занят?
— Прикидывает, как нас убить.
— Неужели будет сражаться?
— Не сейчас, — сказал я, — и если бы твои воины были верхом, на твоем месте я бы атаковал.
— Мы могли бы... — начал он и запнулся. Он либо собирался предложить все равно напасть, но это уведет его стену щитов от леса, защищающего левый фланг, либо намеревался сказать, что они могут взять лошадей, но это значит сломать стену щитов и дать Скёллю шанс для атаки. — Мне следовало оставить людей верхом, — в итоге произнес он.
— Я бы так и сделал, — мягко сказал я.
— Мой отец... — начал он и опять запнулся.
— Твой отец? — спросил я.
— Он всегда говорил, что ты глупец, господин, но мудрый глупец, когда дело касается сражения.
Я рассмеялся в ответ, и тут Скёлль пришпорил коня и двинулся вперед. Нас было четверо, и потому он вел трех воинов. Они медленно подъехали к воткнутому в землю копью, которое вкупе с моим перевернутым щитом означало, что мы хотим переговоров.
— Сейчас он не намерен драться, — сказал Финан.
— Точно?
— Он не взял с собой колдуна.
— А причем тут это? — удивился Осферт.
— Если он планировал бой, — сказал Финан, — то захотел бы, чтобы мы увидели его колдуна и испугались.
И это наверняка так, подумал я и вспомнил, что колдун советовал Скёллю не атаковать Эофервик, и его предсказание оказалось правдивым. И я только что видел, как Снорри развернулся и удаляется в противоположном направлении.
— Но они не использовали свое магическое притирание, — с насмешкой произнес священник Ода.
— Откуда ты знаешь? — спросил его Осферт.
— Они бы вопили и даже бросались на нас.
Мы умолкли, поскольку Скёлль и его свита приближались. Этот человек убил Стиорру, и я чувствовал, как во мне вскипает ярость. Потом Финан говорил, что я задрожал и не обратил внимания на то, как Финан коснулся моей руки. Я помню вкус желчи в глотке, пока следил за приближающимся норвежцем. Широкоплечий, он выглядел еще крупнее в белом и тяжелом плаще. Под плащом поблескивали кольчуга и золотой молот. В бороде была заметна седина, но видневшиеся из-под края шлема волосы оставались светлыми. Лицо изрыто морщинами, нос широкий и сломанный, голубые глаза — прищуренные и проницательные. Он остановился примерно в шаге от копья. Пару мгновений Скёлль лишь молча глядел на нас, как будто в растерянности. Когда он заговорил, голос оказался неожиданно мягким.
— Итак, — сказал он, — мы нашли трупы Ньялля и Инара. Инар был никчемный глупец, но Ньялль подавал надежды. Кто их убил?
— Я.
— Привязав к дереву? Ты просто храбрец, старик.
— Что он говорит? — зашипел Осферт.
— Ничего важного, — ответил священник, — одни оскорбления.
— Ну, и кто ты такой? — спросил меня Скёлль.
— Я тот, кто убил Ньялля и Инара.
Скёлль вздохнул, а три его спутника хмуро таращились на меня. Все трое в серых волчьих плащах, с обветренными узкими лицами. У одного черная борода заплетена в короткую косу, длинный шрам разрезал смуглое лицо второго от верхней челюсти слева до правой скулы, словно у него две пары ноздрей, одна над другой. А третий улыбался, демонстрируя заточенные, как копья, зубы.
Скёлль снова вздохнул и поднял взгляд к небу, словно в поиске вдохновения. Справа к седлу был привязан кожаным ремешком тяжелый топор, на левом бедре висел огромный меч в кожаных ножнах. Рукоять из тусклой стали обтянута волчьей шкурой. Я понял, что это Серый Клык — оружие, убившее мою дочь. Скёлль снова посмотрел на меня.
— Ты привел с собой колдуна? — он кивнул на священника Осферта. — Так сильно меня боишься?
— С чего мне бояться неудачника вроде тебя? — спросил я. — Ты бежал от ирландцев, словно напуганный ребенок, и я слышал, что из Йорвика тебя выгнала женщина.
Он кивнул, признавая, что это правда.
— Только эта женщина умерла. Я ее убил.
В ту минуту мне хотелось выхватить Вздох Змея и порубить мерзавца на красные лоскуты, но я постарался сохранить спокойствие.
— Убил женщину? — сказал я. — Да ты просто храбрец.
Он пожал плечами.
— Храбрая была женщина, только не стоило ей с нами драться.
— Она была колдуньей, — ответил я, — и использовала заклятие черепа. Достаточно ли силен твой колдун, сможет ли он отвести заклятие?
Скёлль пристально глядел на меня, оценивая мои слова.
— Если она была такой сильной колдуньей, почему же умерла?
— Норны сказали ей, что она должна умереть, что пришло ее время. Но в ее смерти был смысл.
— Тебе-то откуда известно? — спросил Скёлль. Он говорил спокойно, но я заметил, как он и его товарищи дотрагивались до молотов, когда я упомянул о заклятье. Насколько я знал, не было такого заклятья, но Скёлля мои слова встревожили. — Откуда ты знаешь, чего хотела та колдунья?
— Она сказала мне, явившись во сне.
— Ты выдумываешь сказки, как мальчишка, старик.
— А смысл ее смерти, — продолжал я, — в том, чтобы отправить тебя в Нифльхейм, где потрошитель трупов будет до конца времен рвать твою плоть. Ты будешь корчиться в муках, вопить и рыдать, словно младенец. Колдунья сказала мне, что черви будут обгладывать твою плоть с костей, но ты никогда не умрешь. Твои страдания не прекратятся, ты будешь вечно скулить, слыша смех героев в Вальхалле. Так она мне сказала.
Его это напугало. Его рука опять потянулась к молоту, но он сдержался и вместо этого погладил клинок огромной секиры.
— Ты храбро болтаешь, старик. А храбро ли ты дерешься? — Он ждал моего ответа, но я молчал. — Хочешь со мной сразиться? — спросил он.
— Хочу тебя убить.
Он рассмеялся.
— Так сразись со мной, старик.
— Зачем мне портить свою репутацию, вступая в бой с неудачником? — усмехнулся я.
— А у тебя есть репутация? — ощерился Скёлль.
— Я старик, победивший в сражении твоего сына, — ответил я. — По-твоему, этого недостаточно?
И это, наконец, вывело его из себя. Он удивительно долго держался, но эти слова заставили его пришпорить коня и, пригнувшись, вырвать из дерна мое копье. Но прежде, чем ему удалось поднять неповоротливое оружие, я извлек Осиное Жало, мой короткий клинок, пришпорил Тинтрига и ткнул острием в спутанную бороду Скёлля.
Три его спутника успели лишь наполовину вытащить мечи. Финан оказался проворнее, его меч, Душегуб, уже освободился от ножен, но он, как и остальные, застыл, когда я вонзил Осиное Жало в бороду Скёлля. Собирался ли я его убить? Да. Только вот кони чуть разошлись перед тем, как клинок царапнул кожу, а жеребец воина с заплетенной бородой помешал Тинтригу шагнуть вперед. Острие Осиного Жала заставило Скёлля откинуть голову.
— Довольно! — рявкнул Осферт по-английски. — Опусти меч, лорд, — добавил он поспокойнее, обращаясь ко мне. — Прошу, лорд, опусти меч.
Финан спрятал Душегуб в ножны. Он действовал очень медленно и осмотрительно, потом наклонился и все еще с осторожностью опустил вниз мою руку с зажатым мечом. — Это перемирие, лорд, — упрекнул он меня, — перемирие.
— Что они говорят? — спросил меня Скёлль.
— Что у тебя нет чести, — заревел я в ответ.
— Кто ты? — спросил он.
— Тот, кто убьет тебя, и я клянусь богами, во время смерти в твоих руках не будет меча.
Он усмехнулся.
— Ты меня напугал, старик.
— О чем речь? — снова спросил Осферт.
— Глупые оскорбления, — пренебрежительно ответил отец Ода.
Скёлль снова воткнул копье в землю и развернул коня. Я тоже повернул Тинтрига, он ржал и мотал головой. Осферт положил руку на поводья Тинтрига, как будто приготовился помешать мне снова напасть на Скёлля.
— Ты предложил устроить перемирие, — спросил он, — для чего?
— Хотел посмотреть на того, кого собираюсь убить, и будь твои люди уже в седле, мы могли бы немедля прикончить ублюдка.
— Я отправился искать тебя не для того, чтобы начать войну с Нортумбрией, — ответил Осферт.
— Война сама нас нашла, — сказал я, — так что давай вступим в бой.
— О чем вы говорите? — потребовал объяснений Скёлль.
— Скажи, чтоб убирались домой, — настаивал Осферт.
— Ты не будешь сражаться?
Осферт нахмурился. Он знал, что нас больше, чем людей Скёлля, знал, что мы в итоге победим норвежцев. Но кроме этого, он понимал, что начинать бой означало втравить своих людей в заварушку, касающуюся исключительно нортумбрийцев. Если Этельстан и король Эдуард обнаружат, что западные саксы и мерсийцы погибли в сражении ради того, чтобы уладить вражду между парой язычников, они не обрадуются.
— Я пришел разыскать тебя, — упрямо повторил он, — и у меня нет причин сражаться с этим человеком.
— Но он на тебя напал!
— Атака не удалась, — он отпустил поводья Тинтрига и наполовину развернул свою лошадь. — Скажи ему, чтобы отправлялся домой.
Я наклонился и ухватился за воткнутое в землю копье.
— Принц, — обратился я к Скёллю — решил сохранить твою тухлую жизнь. Он советует тебе убираться домой, а не то тебя похоронят в этой долине.
Я выдернул копье и развернулся, чтобы следовать за Осфертом.
— Трусы! — выкрикнул Скёлль мне вслед. — Удираете, как рабы!
И он был прав.

Мы численно превосходили их и всё же сбежали.
Мне страшно хотелось пойти в атаку. Ненависть к Скёллю пыталась убедить меня, что мои воины справятся с его людьми, но такая победа обошлась бы мне дорого и не стала бы полной. Погибли бы воины с обеих сторон, а поскольку мы все в седле, многим удалось бы избежать смерти. С конными схватками всегда так — когда обе стороны осознают, что одна выигрывает, то другая бежит, и бой превращается в преследование. Перед лицом убийцы Стиорры здравый смысл внушил мне, что конный бой при равенстве сил ослабит обе стороны, и никто не одержит полной победы. Я хотел сразиться со Скёллем лицом к лицу, но один на один, хотел разоружить его перед смертью и быть уверенным, что не встречу потом его гнусную рожу за пиршественным столом Вальхаллы.
Если бы люди Осферта присоединились к моим, мы наверняка победили бы, однако Осферт прав. Он со Скёллем не ссорился, тем более, ему незачем вести войско в Нортумбрию, а потом возвращаться в Меймкестер с докладом, что он потерял много воинов в схватке, которая его не касалась. Тогда он точно лишится командования гарнизоном Меймкестера.
— Мне очень жаль, господин, — сказал он мне, когда мы скакали обратно.
— Тебе жаль? Чего?
Он, похоже, смутился.
— Мне жаль твою дочь, господин. Твои надежды на месть.
— Моя дочь будет отомщена, — ответил я.
— Я об этом молюсь.
— В самом деле?
— Я молюсь за тебя, — продолжал он все так же смущенно. — Я всегда за тебя молюсь.
— Думаешь, твой бог хочет смерти Скёлля?
— Я думаю, Бог оплакивает страну англов. Думаю, Бог хочет мира.
— И Нортумбрию?
На мгновение он задумался, о чем я говорю, а затем поморщился.
— Бог хочет, чтобы христианами Нортумбрии правил христианский король. Одна религия, один язык, одно государство.
— Так вы нас захватите? Поставите на колени?
Он слегка улыбнулся.
— Есть и другой способ, господин.
— Какой другой способ?
— Переговоры, — ответил он, — обсуждение условий, — он не обратил внимания на мою усмешку. — Тебе известно, что в Мерсии состоится Пасхальный витан?
— Я не знал.
— Это будет первый объединенный витан Мерсии, Восточной Англии и Уэссекса, — продолжил он, — и принц Этельстан считает, что ты должен на нем присутствовать.
— Это он и велел мне сообщить?
— Да.
Я ожидал, что Этельстан опять потребует от меня клятвы, хотя, если подумать, он вряд ли перепоручил бы кому-то подобное требование. Вместо этого он, оказывается, захотел моего присутствия на Пасхальном витане, чтобы мог сам на меня надавить. По крайней мере, мне так казалось.
— И что мне там делать? — резко ответил я. — У меня отняли земли в Уэссексе и Мерсии.
— Об этом тебе следует спрашивать принца Этельстана, господин, — сказал Осферт. — Мне поручено только доставить тебе сообщение.
— Мне нужно найти Сигтрюгра, — продолжал я. — Это куда важнее, чем проклятое сборище на витане.
Спустя два дня мы въехали в Меймкестер, новый бург, выстроенный возле римского форта на реке Мэдлак, на невысоком холме в форме груди, который и дал имя крепости. Мои люди прозвали его Титкестером. Новые улицы с небольшими домами окружала стена из земли и бревен, но подлинной силой бурга был старый форт. Копыта лошадей громко цокали по мощеной дороге, идущей под двойной аркой северных ворот форта, построенного из камня, как и стены Честера. Только камень Меймкестера был более темным. Нижние уровни стен заросли толстым слоем мха, но на верхних, там, где бастионы годами разрушались, были заметны следы ремонта. На воротах старого форта гнило зловонное тело одного из мятежников Цинлэфа, и отдельно — его голова. Обе части были приколочены наверху, и птицы пировали разлагающейся плотью.
— Я всегда удивлялся, — заметил Осферт, когда мы проезжали мимо зловещих трофеев, — почему Сигтрюгр не занял это место первым?
— Потому что оно в Нортумбрии?
— Кто знает? Теперь это точно уже не Нортумбрия.
Мой зять, а вернее, мой бывший зять, конечно, мог бы занять Меймкестер, но, сказать по правде, его во́йска едва хватало на гарнизоны Эофервика и Линдкольна. Прочими крупными крепостями Нортумбрии владели лорды, как я Беббанбургом, и путешествие последних недель показало, что мы, лорды, далеко не всегда исполняем приказы Сигтрюгра. Эдуард Уэссекский ожидал повиновения от всех своих подданных, но Нортумбрией правили викинги, которые могли подчиняться тому, кто называл себя королем в Эофервике, а могли и не подчиняться.
— Когда-то Нортумбрия была могучей страной, — сказал я Осферту, добравшись до центра старого римского форта. — Скотты платили нам дань, мерсийцы нас боялись, мы были богаты.
— Все изменилось, когда вторглись язычники, — ответил он.
Его люди скрывались на боковых улицах, где жили их семьи и располагались конюшни. Форт Меймкестер напомнил мне Честер, поскольку римляне строили крепости по общему образцу. Их строения давно разрушились, но новые дома, хранилища и конюшни ставили на месте прежних. В Честере до сих пор сохранился большой дом, но здесь он был бревенчатый, крытый соломой, а рядом — новая церковь, даже выше дома. Повсюду, где строили саксы, они ставили церковь.
— Я предоставлю кров, где ты можешь остановиться, — сказал Осферт, устало выскользнув из седла и отдавая слуге поводья.
Второй слуга придержал Тинтрига, пока я спешивался.
— Мы не останемся надолго.
Я поморщился от боли в спине.
— Вашим лошадям нужен отдых, — настаивал Осферт, — и тебе самому следует отдохнуть.
Это верно, даже Тинтриг, крепкий конь, не раз споткнулся, пока мы подъезжали к бургу, он взмок и тяжело дышал.
— Два дня, — нехотя согласился я, — а потом мне нужно присоединиться к Сигтрюгру.
Осферт колебался, и я понимал, что он хочет снова упомянуть витан и уговорить меня на нем присутствовать, но, похоже, понял, что лишь зря потратит слова.
— Беттик покажет твое жилище, — произнес он вместо уговоров и кивнул своему управляющему, одноглазому и хромому.
— А мои люди?
— Их накормят и дадут кров, — сказал Осферт. Он уже отвлекся на двух священников, притащивших ему листы пергамента. — Пообедаем в большом доме! — крикнул он, поспешно удаляясь.
— Он похож на отца, — сказал я управляющему.
— Жаль, что он не носит отцовской короны, господин, — сказал Беттик.
Я проверил, чтобы у моих людей была пища и место для отдыха, сделал им бессмысленное предупреждение не шляться по тавернам и не встревать в драки и вслед за Беттиком пошел к дому с южной стороны форта. В нем еще сохранились старые римские стены, хотя штукатурка с них отвалилась, а крыша теперь была соломенная. В крайней комнате, видимо, когда-то находилась торговая лавка, а в бо́льшей, внутренней, размещались кровать, табурет и стол, тростниковые циновки на полу и очаг. На улице потеплело, и я отказался от предложения Беттика развести огонь. Рорик вошел вслед за нами.
— Раздобудь мне поесть, — приказал я ему, — и эля. И себе чего-нибудь тоже.
— Я покажу тебе, где найти еду, парень, — Беттик увидел замешательство Рорика.
— А где ты потерял глаз? — спросил я управляющего.
— В Восточной Англии, господин. В ужасной битве пару лет назад.
— Я ее пропустил.
Бо́льшую часть того времени, что Эдуард потратил на завоевание Восточной Англии, я провел в Честере.
— И очень жаль, — продолжал Беттик. Он умолк, но я вопросительно смотрел на него, и он пожал плечами. — Король выстроил нас перед рвом, господин. Датчане столкнули нас туда, и мы потеряли много хороших воинов.
— Перед рвом? Не за ним?
— Он решил, что это не позволит нам отступать.
— Когда-то я возлагал на него надежды, — угрюмо произнес я.
— В итоге он разбил тех датчан, — сказал Беттик, но слова не звучали как похвала. — Я покажу твоему парнишке, где найти поесть, господин.
Едва он ушел, я отстегнул пояс с мечом, стащил через голову кольчугу вместе с засаленной кожаной подкладкой, лег на кровать и уставился на грязную циновку. Я пытался представить лицо Стиорры и не мог. Я вспоминал ее жизнелюбие, улыбчивость и ум. Где теперь ее дети? Я крепко зажмурился, чтобы удержать слезы. Еще сильнее я сжал свой молот, так что заныли пальцы. Проклятие нанесло удар, но кончилось ли оно? Я зря потратил несколько недель жизни, пересек Британию, чтобы спасти того, кто не нуждался в спасении, потом гнался за врагом полпути к Эофервику, только чтобы застрять в этом мерсийском бурге, где звон колокола созывает верующих на полуденную молитву. Я думал о Беббанбурге, где безбрежное море бьется о песчаный берег, где над большим домом дует ветер, где я должен сейчас быть.
— Приветствую, господин, — раздался чей-то голос.
Я не слышал шагов и вздрогнул. Я сел на постели, ища взглядом Вздох Змея, но тут же расслабился.
Это оказалась Мус, известная также как Сунгифа, сестра Гомерь, вдова епископа, потаскушка и возмутительница спокойствия.

— Разве ты не должна сейчас быть на молитве? — язвительно поинтересовался я.
— Мы всегда молимся, — ответила она, — вся жизнь — молитва. Вот, господин, — она протянула мне что-то, завернутое в льняную ткань. Я развернул и обнаружил кусок кровяной колбасы. — А это вино лорда Осферта, — добавила Мус, опуская у моих ног флягу.
— Лорда Осферта?
— Он же сын короля, разве нет?
— Он бастард.
— Народ болтает, что и лорд Этельстан тоже бастард.
— Нет. Его родители были женаты. Я знаю священника, который их обвенчал.
Она протащила скамейку по полу и уселась напротив меня.
— В самом деле?
— Точно.
— Значит... — начала она, но засомневалась.
— Значит, — продолжил я, — он законный наследник отцовского трона.
— Но... — сказала она и опять запнулась.
— Но, — закончил я, — этот мелкий кусок дерьма Этельвирд имеет могущественного дядюшку.
— Ты про Этельхельма?
— Чья сестра стала женой Эдуарда.
— Но он отослал ее прочь, — сказала Мус, — и теперь у него новая женщина.
— Однако, — напомнил я, — у лорда Этельхельма четыре или пять сотен воинов. А у той новой женщины войска нет, только красивые сиськи. — Мус захихикала, а я нахмурился. — Тебе не следует над этим смеяться. Ты же монахиня.
— Разве я похожа на монахиню?
Она была в бледно-желтом льняном платье, а когда я рассмотрел получше, то увидел, что края платья расшиты голубыми цветами. Дорогое, решил я.
— Ты что, не монахиня?
— Я была лишь послушницей, господин.
— Послушница? Звучит как «прислуга».
— И меня выгнали, — печально сказала Мус. — Настоятельнице я не нравлюсь.
— И что... — начал я, но решил, что вопрос задавать незачем.
— Я прислуживаю в большом доме, — все же ответила она. — И я нравлюсь лорду Осферту. — Увидев выражение моего лица, она рассмеялась. — Он бы и хотел, господин, да боится своего Бога.
Я тоже рассмеялся.
— Мужчины глупы. Женщины делают их глупцами.
— В этом наше искусство, — улыбнулась она.
— У некоторых женщин — да, — сказал я. — Но жизнь несправедлива. Не все женщины привлекательны.
— Мне говорили, твоя дочь была красавицей.
Я улыбнулся. Отчего-то разговор с Мус о Стиорре не причинял боли.
— Да. Она была темноволосая и высокая, совсем не похожа на тебя. Суровая красота.
— Мне жаль, господин.
— Это рок, Мус, судьба. — Я отхлебнул из фляжки и нашел вино Осферта кислым. — Значит, теперь ты служанка?
— Я присматриваю за служанками на кухне и в главном зале, — сказала она, — и пришла попросить об одолжении.
— Проси, — кивнул я.
— К нам тут прибилась девчонка. По-моему, ты ее знал. Винфлед. У нее рыжие волосы.
— Белка, — произнес я.
Мус рассмеялась.
— Правда, похожа. Она и ее муж помогают на кухне.
— Он монах, — сказал я, — и нарушил обеты.
— Правда? — удивилась она.
— Жизни в молитве он предпочел Белкины сиськи.
— Немало монахов наслаждаются и тем, и другим, — равнодушно ответила Мус. — Я хочу, чтобы ты поговорил с Винфлед, господин.
— Я?
— Ты ведь знаешь, что с ней случилось?
— Ее изнасиловали.
— И не раз, — сказала Мус.
У внутренней двери появился Рорик, заметно смущенный присутствием Мус.
— У меня тут сыр и хлеб, господин, — запинаясь, произнес он, — и эль.
— Поставь на стол, — сказал я, — а потом ступай, помой Тинтрига. — Он медлил, глядя на Мус. — Ступай! — Он ушел. — Хочешь сыра? — спросил я Мус.
Она покачала головой.
— Это причинило ей боль, господин.
— Она не первая и не последняя.
— Она кричит по ночам.
— А брат Бедвульф не может ее успокоить?
— Он слаб, господин.
Я фыркнул в ответ.
— Значит, ты хочешь, чтобы я ее утешил?
— Нет. — В словах Мус ощущалась сила. Она выглядела такой красивой и утонченной, но в этом маленьком теле скрывалась основа из стали.
— Так чего же ты хочешь?
— Знаешь, что о тебе говорят?
Я усмехнулся.
— Что я старик. Называют меня Утредэрв — это значит Утред Нечестивый, называют убийцей священников, а еще называют Элдордеофол.
Последнее значило «предводитель демонов».
— А еще говорят, что ты добрый, щедрый и наказываешь насильников.
— Последнее из того, что ты перечислила — правда, — проворчал я.
— Ты даже своим воинам не позволяешь избивать собственных жен.
— Иногда позволяю.
Правда, нечасто. Я наблюдал, как отец бил мою мачеху, и это было не очень приятно. Что же до насилия — я видел, что сделали с дочерью Рагнара и с Хильдой, и мало какое преступление вызывало во мне бо́льший гнев.
— Значит, говоришь, я добрый, — сказал я Мус.
— Нет, я о том, что Винфлед должна знать, что не все мужчины — насильники либо тряпки.
— И я сумею ее в этом убедить? — усомнился я.
— Ты Утред Беббанбургский. Тебя все боятся.
Я опять фыркнул.
— И ты тоже, Мус?
— Я трепещу перед тобой, господин, — улыбнулась она. — Так ты поговоришь с ней?
— В последний раз, когда мы с тобой виделись, Мус, — сказал я, — по крайне мере, до этого года, я грозил спустить с тебя шкуру.
— Я тебе не поверила. Разве ты когда-нибудь стегал кнутом женщину?
— Никогда.
— Значит, я не ошиблась, — сказала она. — Так ты поговоришь с Винфлед?
Я отхлебнул кислого вина.
— Мы уезжаем через два дня, Мус, и я буду занят. — На самом деле никаких особых дел до отъезда у меня не было, разве что дать лошадям отдохнуть, но я представить не мог, что сказать, чтобы помочь этой Белке, да и не хотел ничего говорить. Что я ей скажу? — Ведь она христианка? Так почему бы ей не потолковать со священником? — Мус ответила на это презрительной усмешкой. — Или с тобой? — предложил я.
— Со мной она говорила. Я думаю, ей будет полезно поговорить с тобой.
Теперь настал мой черед усмехнуться.
— Я ухожу в Эофервик, Мус. В Эофервик и Беббанбург. Я еду домой.
— Я так не думаю, господин, — спокойно возразила Мус.
— Не думаешь? — сначала мне показалось, что я не расслышал, а потом я просто пожал плечами. — Не важно, что ты думаешь, Мус. Я должен уходить. Мне нужно найти Сигтрюгра. Я не хочу тратить время зря, так что поверь, мы уйдем в Эофервик.
— Тогда, господин, ты не найдешь там короля Сигтрюгра, поскольку его вызвали в Тамворсиг.
Я вытаращился на нее.
— Вызвали?
— Пригласили, господин.
— Сигтрюгра в Тамворсиг?
Это мерсийский бург, любимый город Этельфлед, где есть дворец, достойный самого короля.
— Откуда ты знаешь? — спросил я, не в силах поверить в такую новость.
— Я служу в главном доме. Ты не поверишь, сколько мы слышим. Мужчины замечают нас, лишь когда мы их обслуживаем, и не только поднося еду и эль.
— Кто его пригласил? — спросил я, хотя понимал, что уже знаю ответ. Тамворсиг, как и Глевекестр, Винтанкестер или Лунден — один из немногих бургов, где короли могут жить с подобающей роскошью.
— Король Эдуард, конечно, — ответила Мус. — Он хочет, чтобы король Сигтрюгр присутствовал на Пасхальном витане. Поэтому тебе придется остаться как минимум на неделю, и у тебя будет время поговорить с Винфлед.
Я с ворчанием поднялся на ноги. Ну какова наглость Уэссекса! Единственная причина, по которой Эдуард пригласил на витан Сигтрюгра, это потребовать от него присяги на верность! Унизить его публично, сделать наместником, зависимым королем!
— Он не поедет! — гневно заявил я.
— Эдуард?
— Сигтрюгр. Не поедет.
— Но если поедет, господин, ты поговоришь с Винфлед? — Она заколебалась. — Прошу, господин, ради меня.
— Да, — проворчал я, — хорошо. Но все равно через два дня я уеду в Эофервик.
— Почему?
— Да потому, что Сигтрюгр Эдуарду не подчинится.
А в сумерках в зал явился посланник из Честера, от Этельстана.
Послание лишь подтверждало присутствие Этельстана на витане в Тамворсиге, в нем также говорилось, что, милостью Божией, король Сигтрюгр Нортумбрийский принял приглашение короля Эдуарда. Священники, монахи, монахини и миряне Меймкестера должны молиться за успех переговоров на витане. Выходит, Сигтрюгр готов унижаться, а мне придется поговорить с Белкой.

Есть два способа повешения, быстрый и медленный. Первый дает милосердную смерть, второй заставляет плясать в агонии.
Наутро после прибытия Осферт устроил суд в главном доме Меймкестера, убогом и мрачном строении из дуба и камыша, стоящем на римском каменном основании. Заключенных было немного, большинство обвинялось в воровстве, осужденных приговорили к порке на площади между главным домом и новой церковью. Отец Ода обещал молиться за каждого, хотя много ли от этого толку, когда плетка рвет плоть с костей.
Последними заключенными были похитители скота, шестеро, включая Хергильда, который оказался крепким и краснолицым, средних лет. Их обвинили в воровстве и насилии, спросили, отрицают ли они обвинения. Ответил только один — плюнул на пол. Отец Ода служил переводчиком, и когда Осферт объявил всех виновными, священник предложил им возможность креститься. Они не поняли предложения.
— Вы омоетесь, — сказал священник-датчанин, — и предстанете перед судом Всемогущего Господа.
— Ты говоришь о Торе? — задал вопрос Хергильд.
Другой захотел узнать, означает ли суд христианского бога, что их оставят в живых.
— Разумеется, нет, — ответил священник, — сперва вы должны умереть.
— И ты хочешь омыть нас?
— В реке, — ответил священник.
Я настоял, чтобы Белка Винфлед присутствовала на суде, все две-три минуты. Она дрожала. Я сел рядом с ней.
— Они все тебя насиловали?
— Все, кроме одного, господин, — дрожащим пальцем она указала на самого молодого из шестерых. На вид я дал бы ему лет шестнадцать-семнадцать, широкоплечий юнец с соломенными волосами и, как и Винфлед, готовый расплакаться.
— Он не прикасался к тебе?
— Он был ко мне добр.
— Пытался остановить насильников?
Она покачала головой.
— Нет, но потом он дал мне плащ, сказал, что ему очень жаль, и принес попить.
Осферт терял терпение.
— Хотят ли они перейти в нашу веру? — потребовал он ответа у священника.
— Не хотят, господин, — сурово объявил Ода.
— Тогда увести их. Повесить.
Я встал.
— Господин! — странно так называть Осферта, хоть он и сын короля, однако, как командир гарнизона, он заслуживал этого титула. — Я хочу попросить тебя об одолжении.
Осферт тоже поднялся, но теперь замер, положив руку на подлокотник кресла.
— Лорд Утред? — в голосе слышалось подозрение.
— Эти люди пришли из Нортумбрии. И я прошу, чтобы казнили их нортумбрийцы.
— Почему?
— Моим людям нужно практиковаться.
Полная ложь.
— В чем? — спросил Осферт.
— Именно в том, что ты повелел, — сказал я, — в повешении. — Я видел, что он колеблется. — Можешь послать людей удостовериться, что мы всех повесили. — Я понимал, он опасается, что я отпущу пленных. — Кроме того, — добавил я, — их преступление совершено против жительницы Нортумбрии, — я положил руку на тощие плечи Белки. Насколько мне было известно, она мерсийка, но сомневаюсь, что Осферт знал, откуда она, и что его это интересует. — Поэтому, — заключил я, — единственно правильным будет позволить нортумбрийцам покарать нортумбрийцев за преступление, совершенное в Нортумбрии.
— Это Мерсия, — сухо ответил он, — их должно покарать мерсийское правосудие.
— Веревка будет мерсийской, — пообещал я, — а я прошу лишь одолжения завязать ее вокруг их шей.
Я подчеркнул слово «прошу». Возможно, Осферт меня и не одобрял, но хорошо помнил, как я возился с ним и защищал, когда он был моложе. Он помедлил, а потом кивнул.
— Повесь их к полудню, лорд Утред, — ответил он и в сопровождении двух священников, служивших его писарями, зашагал прочь, остановился у двери и приказал отцу Оде:
— Отче! Ступай с лордом Утредом. Принеси мне весть об их смерти.
— Слушаюсь, господин, — поклонился Ода.
— Ты тоже идешь со мной, девчонка, — сказал я Винфлед.
— Но, господин... — возразила она.
— Ты идешь!
Беттик, управляющий, отыскал для меня полдюжины веревок из плетеной кожи, мы позаимствовали дюжину лошадей и повезли приговоренных на смерть. Руки у всех шестерых уже были связаны, нам оставалось вывести их из южных ворот и перейти Мэдлак через мелкий брод. На дальнем берегу стояло несколько домишек, сарай и загон для скота, а за ними — дубовая роща. Я усадил Винфлед на смирную лошадь, которую девчонка все равно боялась, и повел в поводу.
— Существует два способа повешения, — сказал я Винфлед. — Быстрый и медленный.
Она смотрела на меня, широко распахнув глаза, слишком напуганная, чтобы говорить.
— Быстрый способ милостив, — продолжал я. — И они умрут, не успев ничего сообразить. — Она обеими руками вцепилась в луку седла. — Ты когда-нибудь скакала на лошади?
— Только когда ехала вместе с тобой, — она ответила так испуганно, что я едва расслышал.
— Эта тебя не сбросит, — продолжил я. — Расслабься, опусти ноги. Так вот, как я говорил, есть способ быстрый и есть медленный. Чтобы убить человека быстро, надо найти длинную ветку на высоте примерно в два копья над землей. Ты меня слушаешь?
— Да, господин.
— Ветка должна быть длинной, потому что ее конец придется опустить вниз. Накидываешь на конец веревку и тянешь вниз, пока не опустится на одно копье над землей. Ну-ка, что я сейчас сказал?
— Тянуть ветку вниз, пока не опустится на одно копье над землей, господин.
— Молодец. А как только ветка опустится, удерживаешь ее, потом привязываешь к ней другую веревку, и конец этой новой веревки обматываешь вокруг шеи пленного. Лучше всего выйдет, если узел окажется под его ухом. Понимаешь, о чем я?
— Да, господин.
Она попыталась опустить ноги вниз, чтобы дотянуться до стремян. Отец Ода, скакавший за нами, приблизился, чтобы слышать разговор.
— Ну вот, ветка согнута до земли, — продолжил я, — и человек привязан к этой ветке за шею. Остается только отпустить первую веревку. Как думаешь, что случится?
Она нахмурилась, пытаясь сообразить.
— Та ветка поднимется вверх, господин?
— Взлетит! — сказал я. — Прыгнет вверх! Распрямится, как лук, когда отпускаешь тетиву. И точно так же рванет шею ублюдка! — я щелкнул пальцами правой руки, отчего мой конь дернул ушами. — Иногда голову отрывает начисто!
Белка вздрогнула, но продолжала слушать.
— Так что быстрый способ — милосерден, — подытожил я, — и довольно грязен. Но есть и медленный способ. Намного проще и намного болезненнее. Ты просто набрасываешь веревку на любую достаточно высокую ветвь, завязываешь один конец на шее и подвешиваешь! И пленник задыхается, пока не помрет. Это очень долго! Умирая, он обмочится, ноги станут дергаться, ты услышишь, как он борется за свою жизнь. Ты когда-нибудь видела, как вешают?
Она покачала головой.
— Нет, господин.
— А теперь, — продолжал я, — ты должна принять решение, — я кивнул на шестерых пленников, тащившихся впереди. — Мне повесить их быстро? Или медленно? — Я испытующе взглянул на нее, но она только смотрела широко распахнутыми глазами. — Как, по-твоему, нам поступить? — спросил я.
На мгновение мне показалось, что она не ответит. Белка не сводила глаз с пленников, потом резко обернулась ко мне.
— Медленно, господин.
— Вот и умница.
— Но не его, — она указала на младшего.
— Не его, — согласился я, а потом обернулся в седле. — Отец Ода, ты согласен?
— Они язычники, так что мне за дело, каким образом они умрут? Убей их, как тебе нравится, господин.
— Не так, как мне нравится, — сказал я, — а так, как хочет Винфлед. — Я взглянул на нее. — Ты уверена? Медленным способом?
— Самым медленным, — мстительно сказала она.
Месть сладка. Христиане проповедуют о мести сущую чепуху. Я слышал, как их священники на полном серьезе давали советы смиренно принять удар и даже подставить вторую щеку, чтобы избиение продолжилось, но с чего бы мне пресмыкаться перед Скёллем? Я хотел отомстить, и лишь месть удовлетворит дух Стиорры. Месть — это справедливость, и я дал справедливость Винфлед.
Большинство ее насильников уже погибли, остались гнить там, где их обнаружили воины Осферта, а теперь и остальные умрут у нее на глазах. Я раздел приговоренных, а потом предоставил Винфлед смотреть, как они дергаются на веревках, обмочившись и обгадившись, как задыхаются, и к тому времени, как умер второй, она улыбалась, а ее смех был последним звуком, который услышал пятый. Добрая маленькая Белка.
Оставался младший. Я дождался, когда умрет пятый и накинул веревку на шею паренька. Он дрожал, хотя до сих пор оставался одетым. — Как твое имя, парень?
— Иммар Хергильдсон.
— Ты только что видел смерть своего отца.
— Да, господин.
— Ты понимаешь, почему он умер?
Иммар взглянул на Винфлед.
— Из-за нее, господин.
— Ты не возражал, когда ее насиловали.
— Я хотел, господин, но отец...
Он расплакался.
Я потянул веревку, и Винфлед судорожно вздохнула. Я снова потянул, приподняв Иммара Хергильдсона над сгнившими листьями на высоту ногтя.
— Ты владеешь мечом, Иммар?
— Да, господин, — сдавленно сказал он.
— Отец Ода! — окликнул я.
— Господин? — Казалось, датского священника не трогает происходящее под дубами.
— Сколько повешенных ты сегодня увидел?
— Шестерых, господин.
— Ты уверен?
— Лорд Осферт спросит, видел ли я шестерых повешенных. И я должен ответить «да», но, если ты хочешь, чтобы этот жил, — он кивнул на Иммара, — я позволю его ногам коснуться земли, господин.
Я бросил Иммара наземь и снял с его шеи веревку. Отец Ода старательно смотрел в сторону и, насколько я знаю, так никому и не сказал, что я оставил парня в живых. Хотя не думаю, чтобы Ода-датчанин сильно переживал по этому поводу. Со временем он стал епископом, а еще задолго до этого приобрел репутацию сурового и непреклонного священника, но в тот день в Меймкестере он позволил мне проявить милосердие.
— Теперь ты один из моих людей, — сказал я Иммару, и мы поставили его на колени, заставили положить ладони поверх моих, сжимавших рукоять Вздоха Змея, и он поклялся, что будет верен мне до самой смерти.
— Я поговорил с Винфлед, — сказал я той ночью Мус.
— Я знаю, — сказала она, — спасибо.
А позже мы заснули.

Глава 2 

Осферта в Тамворсиг не позвали.
— Король Эдуард предпочел, чтобы я не присутствовал, — неловко сказал он.
— А лучше бы и не существовал?
— И это тоже, — натянуто улыбнулся он.
— Присмотри за Мус, — попросил я его в ночь перед тем, как покинуть Меймкестер.
— Мус?
— Сунгифой.
Он поморщился.
— Она толковая женщина.
— И ищет себе мужа, как мне кажется.
Реакции не последовало, а когда я рассказал об этом Мус, она рассмеялась.
— Ох, я не могу выйти за лорда Осферта. Это все равно, что за священника.
— Ты была замужем за священником, — напомнил я.
— Но Леофстан был человеком мягким и добрым. А с лордом Осфертом трудно. Бедняжка думает, что Бог его не любит.
Я подумал, что и сама Мус — добрая женщина. Я отдал ей две последние золотые монеты.
— Ты можешь поехать с нами, — предложил я.
— Куда? В Беббанбург? Не думаю, что твоя жена это одобрит.
— Это да, — согласился я.
— Я счастлива здесь, — сказала она, и в голосе слышалось что угодно, только не счастье, — и найду себе мужа.
— Уверен, что найдешь.
Она поднялась на цыпочки и поцеловала меня.
— Убей Скёлля, господин.
— Убью.
— Я знаю.
Мус не поехала с нами, но брат Бедвульф и Винфлед скакали вместе с мальчишками и слугами, которые вели запасных и вьючных лошадей, груженных копьями и щитами. Винфлед на коленях умоляла позволить ей и мужу прислуживать мне.
— Я не хочу здесь оставаться, господин.
Она имела в виду Меймкестер.
— Слишком много печальных воспоминаний? — спросил я.
— Да, господин, — ответила она, и я согласился.
Мы выехали из южных ворот, пересекли реку и миновали пять тел, до сих пор свисавших с ветвей могучего дуба. Глаз уже не было, кожа почернела, вороны до костей разорвали плоть. Иммар Хергильдсон, теперь в кольчуге, старом шлеме и с мечом, заставил себя взглянуть на отца.
— Теперь у тебя нет отца, — сказал я ему. — Вот твоя семья, — я указал на свой отряд, — а когда будет время, надо дать знать твоей матери, что ты жив.
— Благодарю, господин, — сказал он, а я подумал, что долина братьев лишилась теперь всех троих.
А потом я забыл про мертвых братьев. Мы ехали дальше через поля, где уже начали пробиваться посевы нового урожая, мимо деревьев, покрывающихся новыми листьями. Щедрая земля, думал я, вот почему люди за нее сражаются. Ее захватили римляне, потом взяли мы, саксы, после нас пришли датчане, а теперь норвежцы укрепляют позиции на обширных просторах Кумбраланда, бросая жадные взгляды на тучные поля. Я коснулся рукояти Вздоха Змея.
— Мы всегда будем им нужны, — сказал я Финану.
— Кому это «им»?
— Тем, кому требуются мечи.
Он усмехнулся.
— И за кого мы теперь сражаемся?
— За Сигтрюгра, конечно.
— А он договаривается о мире.
— Посмотрим, — пожал плечами я.
В мерсийском городе Тамворсиге.

То, что Пасхальный витан устраивали в Тамворсиге, доказывало, что с мятежниками в Мерсии покончено. До моего отъезда Осферт сказал, что туда вызвали всех олдерменов, всех епископов и бо́льшую часть аббатов, а прежде чем рассылать всем приглашения, Эдуард должен был убедиться, что мерсийские дороги безопасны для путников.
Это сборище на витане было примечательно тем, что впервые туда созывали мужей Уэссекса, Мерсии и Восточной Англии — чтобы выслушать королевские указы, принять законы и утвердить звание Эдуарда, короля всех англов и саксов. Только те англы и саксы, что жили в Нортумбрии, не стали частью королевства Эдуарда, видимо, потому на витан и пригласили Сигтрюгра. Он должен подчиниться власти Эдуарда — по крайней мере, я решил, что Эдуард потребовал его присутствия ради этого.
Мы не поехали до Тамворсига все вместе. Если Осферт прав, а я был уверен, что это так, город забит олдерменами и церковниками, и каждый со своей свитой. Переполнены все дома, таверны, амбары и склады, в полях вокруг города расставят шатры. На улицах драки, и всюду только черствый хлеб, прокисший эль и блевотина. Поэтому мы отыскали усадьбу в половине дня езды от бурга, там остановились мои люди. Я заплатил за постой серебром, а сам поскакал на юг в обществе Финана, Берга и Рорика. Финана тревожило, что отряд такой маленький.
— Там будет этот ублюдок Этельхельм, — предупредил он.
— А еще Сигтрюгр, — сказал я, — он возьмет с собой воинов. Кроме того, мы не приглашены, и может случиться так, что в боевом отряде увидят угрозу.
До Пасхи оставалось еще два дня, но пастбища за стенами бурга уже покрылись шатрами. К воротам тащились повозки, нагруженные соленой рыбой и копченым мясом, другие везли бочонки вина и эля.
— Если мы не приглашены, — спросил Финан, — так зачем мы здесь?
— Потому что можем понадобиться Сигтрюгру, и потому что меня попросил приехать Этельстан. Сомневаюсь, что Эдуарду известно о моем присутствии.
Он рассмеялся.
— Что значит, нам не будут здесь рады.
Нам и не были рады. Охрана у северных ворот бурга безропотно пропустила нас, несмотря на молот, висевший на моей шее. Но когда я нашел управляющего в надвратной башне дворца, он встретил нас недовольно. Лысый, средних лет, с красной мордой и седыми усами, управляющий сидел за столом, заваленным кучей свитков. Ему помогали три служки.
— Ты кто такой, господин? — спросил он. Ворчливое «господин» было вызвано золотой цепью на моей шее. Он увидел молот и скривился.
— Олдермен Утред, — ответил я, — из Беббанбурга.
Это хотя бы вызвало достойную реакцию. Он замер с перекошенным от страха лицом, потом махнул рукой служкам.
— Найдите лорда Утреда, — приказал он и поклонился мне. — Через мгновение, господин.
Двое из трех служителей были священниками, чего и следовало ожидать. Король Альфред основал школы по всему Уэссексу, поддерживал их и в Мерсии, надеясь, что народ выучится читать и писать. Некоторые и научились, но почти все грамотные становились священниками, и потому именно они систематизировали законы, копировали хартии, писали письма и составляли бесконечные перечни королевского имущества.
Самый младший священник, костлявый парнишка с фурункулом на щеке и грязным пятном на лбу, откашлялся.
— В списках нет лорда Утреда, — трясясь от страха, доложил он и поднял дрожащей рукой пачку свитков. — Я точно знаю, — тихо продолжил он, — поскольку переписывал все эти списки, и в них нет...
Он умолк.
— У тебя есть шатры, господин? — с надеждой поинтересовался управляющий.
— Мне нужен постой только для четырех человек и четырех лошадей, — сказал я.
— Однако тебя нет в списке, — жалобно ответил распорядитель и встревоженно уставился, как я отвязываю с пояса маленький ножик. — Господин! — запротестовал он, делая шаг назад.
Я улыбнулся и провел острием ножа по кончику большого пальца, потом взял со стола чистое перо, обмакнул кончик в выступившую кровь, вытянул лист со списками и написал свое имя.
— Ну вот, я и в списке, — я облизал неглубокий порез и вытер палец о штаны. — А где вы разместили короля Сигтрюгра?
Управляющий замялся, перевел взгляд на клерков, потом опять на меня.
— Он в «Бычке», господин.
— Это таверна?
— Да, господин.
— Короля Сигтрюгра разместили не во дворце? — Я скорее возмутился, чем задал вопрос.
— Ему отдали «Бычка», господин. Там больше никого не будет, только король и его придворные.
— Так это большая таверна?
Управляющий снова замялся, а клерки уставились в списки.
— Нет, господин, — наконец признал он. — Король Сигтрюгр привел с собой только шестнадцать человек, господин.
Видимо, Эдуард настоял, чтобы Сигтрюгр не явился с целой армией.
— Шестнадцать, — повторил я. — Так это маленькая таверна с паршивым элем и тухлятиной вместо еды?
— Не знаю, господин, — пробормотал управляющий.
— Вы засунули короля в маленькую паршивую таверну, потому что он язычник? — спросил я. Управляющий не нашел, что ответить, и я избавил его от страданий. — Нам она тоже подойдет, — я улыбнулся тощему молодому священнику. — Мы, язычники, в полночь будем вместе приносить в жертву девственниц. — Бедный мальчишка перекрестился, и я ткнул в него окровавленным пальцем. — Проверь, чтобы я был в списке на витан, — рявкнул я, — а не то мы и тебя принесем в жертву.
— Да, господин, — сказал он.
— У тебя на лбу грязь, — сказал я, — как и у него, — и показал на другого священника.
— Это потому, что сегодня Благая Пятница, господин. День смерти нашего Господа.
— И потому вы зовете ее благой?
Он побледнел и в ужасе вытаращился на меня, и мы отправились в «Бычок».
А на следующий день приехал Сигтрюгр.

Он был в гневе. А чего еще ожидать? И кроме меня, ему не на кого было выплеснуть гнев.
— Ты держал меч у его глотки! — возмущался он. — И ты его не убил!
Я позволил ему бушевать. Он сильно напился в ту ночь, и я увидел, что этот одноглазый воин способен рыдать, как и все остальные. Сварт, начальник охраны Сигтрюгра, помог отправить его в постель, потом вернулся и налил себе кубок эля.
— Лошадиная моча, — с отвращением сказал он. — Саксонская дрянь. — Сварт был высокий, здоровый зверюга-воин, с широкими плечами и густой черной бородой, а в нее были вплетены две волчьих нижних челюсти. — Когда Скёлль напал на Эофервик, — продолжил он, — мы были в Линдкольне.
— А почему?
Он пожал плечами.
— Король Эдуард прислал переговорщиков. Вот из-за этого, — он обвел комнату могучей рукой, имея в виду, что делегация саксов прибыла в Линдкольн, чтобы пригласить Сигтрюгра на витан. — Королева сказала, что не стоит туда ехать. Сказала, мол, если они хотят говорить, значит, не хотят драться, поэтому можно не обращать на них внимания. Дай им поволноваться, сказала она. Но Хротверд его убедил.
Хротверд — архиепископ Эофервика, западный сакс и неплохой человек. Мой зять всегда терпимо относился к христианам, предлагал им радушный прием и защиту — любезность, которую христиане на своих землях никогда не оказывали язычникам.
— Мне говорили, что вторглись мерсийцы, — сказал я, — и потому ты пошел на юг.
Он покачал головой.
— Нет, это были просто переговоры. Десять ворон и три лорда.
Он имел в виду десять священников.
— Мне нужно было остаться там. В Йорвике.
— Все мы можем так сказать. — Он подлил себе эля. — Она была умной женщиной.
Он говорил о Стиорре. Я кивнул.
— Умной. С детства.
— Теперь он не знает, что делать.
— Убить Скёлля.
— Помимо этого.
Я взял кувшин и подлил себе лошадиной мочи.
— А дети? — Я имел в виду своих внуков.
— В безопасности, в Йорвике, — ответил Сварт.
— Мать Стиорры, — сказал я, — когда-то бросала руны и сказала, что Стиорра станет матерью королей.
Сварт промолчал. Свечи на столе мерцали от сквозняка.
— Другая мудрая женщина, — продолжил я, — говорила, что я буду вести в битвы армии. Что произойдет великая битва, и семь королей умрут.
— Моя бабка, — сказал мне Сварт, — бросала руны, когда я родился. Они сказали, что я помру раньше, чем научусь ходить.
— Семь королей. — Я вылил в его кружку остаток эля. — А мне хватит и одного, норвежского.
Сварт поднял кружку.
— За смерть Скёлля.
— За смерть Скёлля, — повторил я.
Где-то во тьме заплакал ребенок, прокричал сокол. Мне хотелось, чтобы здесь была Мус. Я молил богов, прежде чем уснуть, просил показать мне во сне будущее, но, если они и ответили, при пробуждении я ничего не помнил.
Наступил рассвет дня праздника Эостры.
Рагнар, ставший моим отцом после того, как захватил меня в плен, весной всегда приносил жертву Идунн.
— Она приносит нам цветы, ягнят и женщин, — говорил он мне, — и заслуживает щедрого дара.
— Она приносит нам женщин?
Он взъерошил мне волосы.
— Когда-нибудь ты поймешь.
Его рабам-саксам позволяли праздновать день Идунн, а они называли его «праздник Эостры», так звали их богиню весны. В тот день все веселились, устраивали песни и пляски на пастбищах, если погода выдавалась хорошей, а потом народ шел в лес, чтобы завершить танцы. Большой дом украшали ветками со свежими листьями и цветами. Я думаю, Идунн и Эостра — одна и та же богиня, несущая новую жизнь, дарующая бутоны и процветание, птенцов и ягнят. В тот радостный праздник земля украшалась цветами, примулами, пролесками и сиренью. Христиане были не в силах остановить народ, празднующий ежегодное возрождение, и дали празднику свое имя в честь смерти и воскрешения их пригвожденного бога. Отцу Беокке нравилось называть этот праздник Пасхой.
— Таково его правильное название, — убеждал он меня, но, как священники ни настаивали, все по-прежнему звали праздник днем Эостры.
Рассвет этого дня Эостры выдался сырым и холодным. Дождь огромными полосами набегал с запада, вода текла с соломенных крыш, а с холма, на котором в самом сердце Тамворсига стоял старый форт, потоками бежали ручьи. Форт, построенный не римлянами, а обычная саксонская цитадель из дерева и земли, а от старых укреплений остался лишь гребень из дерна над крутым и коротким склоном, который когда-то был бастионом. Дорога вела через гребень к дворцу короля и самой большой церкви Тамворсига. Сигтрюгр и я, укутавшись от яростного дождя в плащи, взбирались ко дворцу. За нами шли Сварт, Берг и еще два воина. Финан, как всегда в день Эостры, отправился в церковь, а мы с Сигтрюгром, заскучавшие в тесном зале «Бычка», изучали город.
— Я должен был пойти в церковь, — сказал мне Сигтрюгр.
— Должен?
Он пожал плечами.
— Хротверд сказал, от меня этого ожидали.
— Архиепископ здесь?
— Здесь, — кивнул Сигтрюгр, — только не станет же он жить на грязном постоялом дворе. Его разместят во дворце. — Он поморщился. — Мне сказали, что нельзя взять с собой больше шестнадцати человек.
— Зачем вообще было приезжать?
— Мне гарантировали безопасность, — уклонился от ответа он.
Из церкви на вершине холма доносилось пение. В этом угрюмом деревянном строении сейчас находились и король Эдуард, и Этельстан, и бо́льшая часть знати Мерсии, Уэссекса и Восточной Англии. Внезапно я вспомнил ночь, когда сожгли дом Рагнара. Кьяртана Жестокого, устроившего пожар, крики, резню у дверей и скукоженные от огня трупы. Пение продолжалось, бубнили монахи, а мы свернули на улочку, ведущую вверх по холму, к большой таверне «Дикая утка». Таверна почти пустовала, поскольку закон предписывал людям в день Эостры идти в церковь, и шесть церквей Тамворсига, без сомнения, были полны. Но пара слуг, посыпающих пол таверны свежей соломой, охотно принесли нам эль. Мы уселись у очага.
— Зачем я приехал? — произнес Сигтрюгр, пристально глядя на языки пламени.
— Стиорра посоветовала бы тебе оставаться дома.
— Да.
— Тебя здесь унижают, — сказал я.
Сварт возмущенно заворчал, но Сигтрюгр только кивнул, соглашаясь.
— Да, — сказал он, — завтра увидим.
Витан всегда начинался с праздника Эостры, но первый день, воскресенье, отдали священникам, а то, ради чего он действительно собрался, подождет до утра.
Сигтрюгр вытянул ногу и подтолкнул полено в очаг.
— Иногда я жалею, что ты сделал меня королем Нортумбрии, — продолжил он. — Я мог бы сейчас плыть на хорошем корабле в море и грабить всех, кого захочу.
— Так выходи в море, — ответил я.
Он горестно улыбнулся.
— Я же король! — На мгновение его единственный глаз сверкнул. — Стиорра никогда меня не простит, — продолжил он. — Она хочет... хотела, чтобы наш сын стал королем. Знаешь, как она меня называла? Последний король-язычник. И всегда добавляла, мол, ты не должен остаться последним. Не должен.
Стиорра была права. Я никогда раньше об этом не думал, но Сигтрюгр остался последним языческим королем во всей Британии. Все земли саксов стали христианскими. Альба, которую некоторые называют Шотландией, стала христианской, хотя, как я подозреваю, ее дикие, волосатые и ревущие горцы до сих пор поклоняются палкам, камням и пенькам. Христианами стали валлийцы, правда, это им не мешает совершать набеги на христианскую Мерсию, красть скот и рабов. На холмах Кумбраланда еще оставались язычники, цепляющиеся за свои фермы, но даже там христиане строили церкви, вырубая древние рощи, где ютились старые боги.
Только Нортумбрией, моей страной, правил язычник. Правда, когда я был молод, горяч и ловок, последним королевством саксов оставался только Уэссекс. Северяне-язычники гнали нас на юг до тех пор, пока единственными землями, которые саксы могли назвать своими, не оказались прибрежные болота Суморсэта. Потом мы отбили эти земли обратно. Мы убивали датчан, вооруженных и мечами, и копьями. Мы вырвали у них нашу землю, и теперь последним королевством стала Нортумбрия, последнее государство, где народ мог поклоняться тому богу, какому пожелает.
Порыв ветра загонял через отверстие в крыше дым и россыпь дождевых капель. Сигтрюгр поднял взгляд.
— Хочешь знать, для чего я здесь? — спросил он. — В Линдкольне у меня сорок шесть воинов, в Эофервике сто семьдесят три. Это когда все здоровы. Я могу рассчитывать на людей в Дунхолме, есть еще твои воины. Если дело дойдет до войны... — он запнулся, — когда дойдет до войны, я могу повести за собой четыре сотни хороших бойцов. Ярлы дадут мне еще три сотни. Сколько еще? Может быть, тысяча, полуобученных. Разве я не прав?
— Ярлы дадут тебе больше трех сотен, — добавил я.
— Не дадут! Помнишь мерзавца Турферта?
— Помню, — мрачно ответил я.
— За ним последовал с десяток ярлов. Теперь они под покровительством Эдуарда. Они покрестились. Турферту, богатому датчанину, владевшему усадьбой на южной границе Нортумбрии, угрожали вторжением со стороны Мерсии, и он предпочел стать христианином и преклонить колени перед королем саксов.
— Если бы я стал драться с Турфертом и его людьми, — продолжал Сигтрюгр, — то сражался бы с королем Эдуардом. А ведь с запада помощи мне не получить.
Он имел в виду Кумбраланд, считавшийся частью Нортумбрии.
— Никакой, — согласился я.
— А этот мерзавец Константин тем временем мечтает отобрать земли у Беббанбурга и отдать их скоттам. Итак, — он загибал пальцы один за другим, перечисляя своих врагов, — у меня скотты на севере, друзья-норвежцы на западе, саксы на юге и меньше двух тысяч воинов, чтобы против всех сражаться. Вот почему я здесь. — Он допил эль. — Быть униженным, — горько добавил он, — это цена, которую стоит платить за мир с самыми крупными из врагов. — Он умолк, а из-за двери таверны послышался гул голосов. Дверь рывком распахнулась, ввалилась группа вымокших людей. Судя по мечам, это были воины, и с ними священник.
— Христос на кресте, — сказал один из воинов, — я думал, этот говнюк никогда не закончит проповедь. Эй, ты! — последние слова он выкрикнул слуге. — Нам нужен эль. Подогретый!
— И пожрать! — подхватил второй.
Они сняли плащи, а я взялся за рукоять Вздоха Змея — все вымокшие от дождя плащи были красными, а я знал только одного человека, который требовал, чтобы его люди носили одежду такого цвета.
— А еще нам нужен огонь, — сказал первый с небрежным высокомерием лорда, привыкшего поступать по-своему. Он был чисто выбрит, узколицый, без шрамов от болезней или войны. Запястья и шея украшены золотом. Он шагнул к нам, но заметил меня и остановился. Я увидел, как в его глазах блеснул страх, но тут же исчез, когда он понял, что нас вдвое меньше. — Я сказал, нам нужен огонь, — вызывающе произнес он.
Это был Этельхельм-младший, чей отец, мой враг, умер в плену в Беббанбурге, а сестра стала женой моего сына.
— Мне и самому нужен очаг, — сказал я.
Люди Этельхельма потянулись к рукоятям мечей. Сварт с улыбкой поднялся — просто гигант, такой здоровый, что ему приходилось пригибать косматую голову под закопченными дымом потолочными балками.
— Давненько я не убивал саксов, — прорычал он, но поскольку говорил на языке норманнов, никто из людей Этельхельма его не понял. Однако при виде его размеров ни один не выказал желания с ним сразиться.
— Король находит твое присутствие оскорбительным, — сказал я. — Ты воняешь, как дерьмо ящерицы.
— Король? — Этельхельм на минуту смутился, подумав, что я имел в виду Эдуарда, но тут рядом со Свартом поднялся Сигтрюгр, и он тоже выглядел устрашающе. Этот человек с суровым лицом и единственным глазом повидал слишком много битв, и его не пугала простая кабацкая драка.
— Так что садитесь в дальнем углу, — сказал я, — и постарайтесь не портить воздух.
Самый храбрый из людей Этельхельма шагнул вперед, но священник потянул его обратно.
— Никаких драк! Так решил король! Не драться. Если вам дорого бессмертие души!
На мгновение все затихли, а потом Этельхельм плюнул в нашу сторону.
— В этом зале воняет язычниками. Мы будем пить где-нибудь в другом месте.
Они подхватили плащи и ушли обратно в дождь.
В гневе на Скёлля я почти позабыл про других врагов. А злейший из них находился сейчас в Тамворсиге.
И он, как и я, жаждал мести.

— У него здесь сто двенадцать воинов, — сказал мне Финан.
Я выругался.
— А у меня — ты и Берг.
— Значит, Этельхельм уже обделался со страху.
Я улыбнулся. Нападет ли на меня Этельхельм? Вернее, натравит ли на меня своих людей? Король Эдуард жестко требовал, чтобы на время созыва витана в Тамворсиге не было никаких драк, но с таким же успехом он мог бы приказать людям не мочиться у церковной стены. Он и впрямь отдал такой приказ, но люди все так же мочились. И драки тоже всегда были. Город заполонили мерсийские воины и западные саксы, и хотя Эдуард — король обоих королевств, любви меж ними было не много. Так что да, Этельхельм попытается меня убить, только постарается, чтобы никто не узнал, откуда исходил приказ.
— Это случится ночью, — пообещал Финан.
Наступил вечер праздника Эостры, и мы сидели в «Бычке» возле очага. По крыше все стучал дождь.
— Тогда останемся здесь, — предложил Берг.
Финан пожал плечами.
— Он спалит таверну.
— И вместе с ней целый город? — спросил Сигтрюгр.
— Если он спляшет на костях лорда Утреда, — сказал Финан, — то город ему не дороже крысиного помета.
— В такой дождь трудно устроить пожар, — сказал Берг.
И тут кто-то постучал в дверь таверны.
— Вот дерьмо, — выругался король Нортумбрии.
Финан метнулся к окну, чуть приоткрыл ставни и выругался.
— Ни зги не видно, слишком темно, — сказал он.
В дверь снова заколотили, и Финан встал слева от двери, а Сварт справа. Оба вытащили мечи, а Берг и шестеро воинов Сигтрюгра встали в ряд за тяжелой скамьей, которую мы поместили в паре шагов от двери. Мы с Сигтрюгром подошли к Сварту. Хозяин таверны, сакс, вытолкал двух девчонок-служанок через заднюю дверь. Стук раздался в третий раз, настойчивее. Я кивнул Финану, тот поднял тяжелый дверной засов и отодвинул его.
Дверь распахнулась, и одиннадцать клинков оказались направленными на вымокшего насквозь священника, который сделал два шага и упал на колени.
— Боже милостивый! — завопил он.
Сварт шагнул в дождь.
— Больше никого, — проворчал он.
Одиннадцать клинков скользнули обратно в ножны. Сварт опять перевел взгляд на дверь.
— Вставай, — приказал он священнику. — И кто ты такой?
— Отец Лукас, господин. — Он испуганно оглядывал окруживших его людей в кольчугах, заметил толстую золотую цепь на шее Сигтрюгра и поклонился ему. — Мой король.
— Зачем ты сюда пришел? — спросил я.
— Меня прислал король, господин, — отец Лукас опять поклонился, на этот раз мне. — Он требует... — он замялся. — ... ждет твоего присутствия, господин.
Дождевая вода капала с его черного одеяния и плаща.
— Именно моего? — спросил я.
— Да, господин. И немедленно, господин. Если тебе будет угодно.
— А как мы узнаем, что ты в самом деле посланец от короля? — спросил Финан.
Ответом ему стало выражение полного недоумения на лице отца Лукаса.
— Уверяю, так и есть, — заикаясь проговорил священник.
— А олдермен Этельхельм знает, что меня вызвал король? — спросил я.
Отца Лукаса вопрос явно смутил, но все же он ответил.
— Он находился в том зале, господин, — сказал он, — но мне неизвестно, знает ли он, господин.
— Он знает. — Сигтрюгр достаточно понимал язык саксов, чтобы понять, о чем речь. — Король ужинал? — спросил он священника.
— Да, мой король.
— Если король кого-нибудь вызывает, слух об этом немедля разносится по всему дворцу. — Сигтрюгру это было известно по собственному опыту. — Так что Этельхельм знает.
— Король желает, чтобы ты прибыл немедленно, — испуганно повторил отец Лукас.
— Финан, Берг, — позвал я, — вы идете со мной.
— Мы тоже идем, — нетерпеливо добавил Сигтрюгр. Возможность драки всегда его возбуждала. Пусть он и король Нортумбрии, но в глубине души так и остался норвежским разбойником.
— Но держись позади нас, — сказал я, — далеко позади.
Он уже собрался поспорить, но понял, о чем я, и ухмыльнулся.
— Ты даже не поймешь, что мы рядом.
Я надел шлем, а сверху плащ с капюшоном, который его скрыл. Мы уже были в кольчугах. На этом я настоял — после расставания с Этельхельмом.
— Мы готовы, — сказал я отцу Лукасу, и вслед за священником мы втроем вышли под проливной дождь. Сноп света фонаря из распахнутой двери таверны явил поток воды, бегущий посередине улицы, потом дверь закрылась, и мы пошли вверх по холму. Путь нам освещали пробивающиеся сквозь щели ставен слабые огоньки очагов или свечей.
— Тебе известно, чего хочет король? — крикнул я отцу Лукасу. Мне пришлось кричать — так шумели дождь и ветер.
— Он этого не сказал, господин.
«Бычок» притулился у внешней стены бурга, которая черной тенью нависала справа. Внезапно в темноте шевельнулась тень, и меч Берга уже наполовину выскользнул из ножен, когда послышался голос:
— Подай, господин, подай на пропитание.
Нищий.
— Я думал, всех нищих вышвырнули из бурга, — заметил я священнику.
— Они пробираются назад, господин. Они как крысы.
Мы повернули налево на улицу кузнецов, где ярко горели костры. Дверь церквушки была открыта, на улицу лился тусклый свет. Возле алтаря на коленях стоял священник, белая накидка наполовину прикрывала черную рясу. Впереди, сразу за большой таверной «Дикая утка», переулок сворачивал вправо, начинался подъем по поросшему травой склону — остатку старого форта, а за гребнем был арочный проход во внутренний двор замка. Этельфлед любила этот дворец, но мне он никогда особо не нравился, а когда мы прошли под освещенную светом факелов арку, стал нравиться еще меньше.
— Оружие, господин, — пробормотал мне отец Лукас.
Стражники вышли из укрытия и ждали, пока мы отдадим мечи. Во дворце только воинам короля позволено носить оружие, и потому я покорно отстегнул сначала Осиное Жало, а потом Вздох Змея. Я чувствовал себя голым, но командир стражников, пожилой воин со шрамом на лице и без двух пальцев на левой руке, постарался меня успокоить.
— Я был с тобой у Эдс-Байрига, господин. Обещаю, твои мечи в безопасности.
Я попытался припомнить его имя, но не сумел. Стражник пришел мне на помощь раньше, чем я спросил.
— Харальд, господин. Я был с Меревалом.
Я улыбнулся. Меревал был неплохим воином — мерсиец, не раз сражавшийся рядом со мной.
— Как поживает Меревал?
— Неплохо, господин, неплохо. Сейчас командует гарнизоном Глевекестра.
— Это у Эдс-Байрига ты лишился пальцев? — спросил я.
— От руки женщины с серпом, господин, — ухмыльнулся Харальд. — Что поделаешь, не каждый же раз побеждать.
Я дал ему шиллинг, которого он ожидал, последовал за отцом Лукасом через внутренний двор, в огромную дверь, и оказался в ярко освещенном королевском зале. На столах, поставленных в два ряда, горели свечи, а еще больше — на тяжелых железных подвесах, свисающих с потолочных балок. В очаге посреди зала жарко пылал огонь, а другой, поменьше, но столь же яркий, горел в жаровне на высоком помосте, освещенном десятком свечей толщиной с руку. На скамьях разместились не меньше ста пятидесяти человек, столы были завалены остатками пиршества.
Там лежали кости гусей и уток, обкромсанные свиные головы, хлеб, рыбьи скелеты, устричные раковины, стояли кувшины с элем и фляги с вином — празднество, кисло подумал я, на которое не позвали ни меня, ни Сигтрюгра. У помоста играл арфист, но музыка тонула в разговорах и смехе, стихнувших, едва гости увидели нас. Даже арфист на несколько мгновений прекратил играть. Наверняка выглядели мы мрачно — три воина в кольчугах и шлемах, — и королевская стража, выстроившаяся вдоль стен, начала было подступать к нам, пока один не узнал меня и не поднял руку, удерживая товарищей.
— Финан, Берг, — сказал я своим, — найдите кого-нибудь из знакомых и возьмите поесть. И не встревайте в споры.
Единственная женщина в зале сидела на помосте за длинным столом, где разместились всего трое. Посередине — король Эдуард, слева — его сын Этельвирд, а по правую руку — королева. Я видел ее несколькими годами ранее, в королевском лагере у Хунтандуна, был сражен красотой ее темных глаз, но думал, что она для Эдуарда — просто очередная красивая шлюха. Возможно, ею она и была, но кроме того, она высокородная шлюха, дочь Сигехельма, олдермена Кента. Должно быть, превосходная шлюха, поскольку заменила Эльфлед, сестру Этельхельма-младшего. Брошенную жену отослали в монастырь в Уэссексе. Итак, высокородная шлюха стала королевой Эдгивой Мерсийской, но не Уэссекской — по какой-то причине это королевство до сих пор отказывалось наделять жену короля титулом королевы.
Эдгива была, несомненно, красивее, чем брошенная Эльфлед. Кожа безупречно юная и цветущая, высокий белый лоб, огромные глаза. Черные, как вороново крыло, волосы украшены золотым обручем с большим изумрудом. Ее платье, темное, как и волосы, было богато расшито разноцветными птицами и гирляндами из плюща. Плечи укутаны шалью из редкого и дорогого шелка. Она наблюдала, как я всхожу по ступеням.
— Добро пожаловать, лорд Утред, — произнесла она.
Я снял шлем и поклонился ей.
— Меня вызвал король, госпожа, — объяснил я свое присутствие. Мне следовало поклониться и королю и дождаться, когда он заговорит со мной, но Эдуард уткнулся лицом в стол, вероятно, спал, а скорее всего, напился. — Может быть, мне следует вернуться утром, госпожа?
Эдгива бросила на мужа презрительный взгляд.
— Может, вместо этого ты поговоришь со мной, лорд Утред? — Она кивнула, подзывая меня.
— С удовольствием, госпожа.
Никакой радости я не испытывал. Болтать с королевой, пока король пьян — опасное дело, а на глазах у всего сборища олдерменов Уэссекса, Мерсии и Восточной Англии — еще опаснее. Они в самом деле наблюдали за нами. Принц Этельвирд, который меня ненавидел, выглядел и усталым, и пьяным, но пока не уснул. Узнав меня, он нахмурился, но сейчас демонстративно проигнорировал и подозвал слугу, чтобы тот подлил ему вина.
Эдгива хлопнула в ладоши, и из тени выскочил другой слуга.
— Скамью лорду Утреду, — приказала она. — И вина. Ты уже поел?
— Да, госпожа.
— Видимо, лучше, чем мы. Мой муж вызвал тебя, но, похоже, забыл об этом, — ослепительно улыбнулась она. — Так что у нас есть возможность поговорить.
Она говорила беспечно, но я заподозрил, что Эдуард слишком пьян, чтобы меня позвать, а значит, со мной хотела поговорить Эдгива, причем на глазах у олдерменов ее супруга. В самом деле опасно. Я обернулся, окинул взглядом освещенный огнями зал и увидел Этельстана, сидящего за столом слева. Он мрачно кивнул мне и пожал плечами, как будто хотел сказать, что не знает, зачем меня вызвали. Взглянув на другой длинный стол, я заметил там Этельхельма-младшего. Он равнодушно посмотрел на меня и отвел глаза, когда я перехватил его взгляд.
— Садись, лорд Утред, — приказала Эдгива.
Слуга принес мне скамью. Я сел.
Эдгива наклонилась ко мне, ее белая шаль распахнулась, и я не мог не заметить грудь в низком вырезе платья. Эдгива легко коснулась моей руки, и глубокая тень легла на ее грудь.
— Я слышала о твоей дочери. Мне так жаль.
— Спасибо, госпожа.
— Я помолюсь за ее душу.
— Спасибо, госпожа.
— Мои оба сына еще младенцы, — сказала она, — и я представить себе не могу горя утраты ребенка. — Я не ответил. — Принц Эдмунд, — продолжила она, — мой первенец. — Она опять улыбнулась, а потом, к моему удивлению, рассмеялась. Смех был натянутый, столь же неуместный, как и неестественный. Она по-прежнему наклонялась в мою сторону. Пахло от нее лавандой. — У тебя есть сын, лорд Утред? — спросила она.
— Есть, госпожа.
— Сыновья — наша самая большая ценность. — Она все еще улыбалась. — Мой муж удивился тому, что ты приехал в Тамворсиг.
— Ему и следует удивляться, госпожа, — сказал я, — поскольку он не пригласил меня на витан.
— Но почему же? — Она говорила тихо, так тихо, что, если бы Эдуард и проснулся, он бы вряд ли расслышал. Кроме того, тихий голос вынуждал меня придвигаться ближе. Наблюдавшим за нами гостям казалось, наверное, что мы о чем-то сговариваемся. Она опять рассмеялась, я не мог понять почему.
— Мне сказали, это оттого, что я больше не владею землями в Уэссексе или в Мерсии, госпожа, — объяснил я.
Она посмотрела с сочувствием, ее украшенная кольцами рука коснулась моей.
— Как это несправедливо, лорд Утред.
Мне хотелось ответить, что я не нуждаюсь в поместьях в Мерсии или Уэссексе, что Беббанбург — это все, что мне нужно, но я лишь пожал плечами.
— Мои владения в Мерсии даровали епископу Вульфхеду. Сомневаюсь, что увижу эти земли вновь. Церковь не уступает собственность, госпожа.
— Епископ Вульфхед! Какой неприятный тип! — Она по-прежнему улыбалась.
— Не самый мой любимый епископ, — сухо ответил я.
Она рассмеялась.
— Значит, ты будешь рад узнать, что Вульфхеда здесь нет. Говорят, он при смерти.
— Мне жаль, — почтительно произнес я.
— Тебе не жаль. Мне говорили, что у него проказа. — Она улыбнулась, обнажив поразительно белые и ровные зубы. — Ты и в самом деле язычник?
— Да, госпожа.
Она опять засмеялась, на сей раз громче, и Эдуард забормотал что-то, переместил голову, но, кажется, не проснулся. Теперь я лучше рассмотрел его лицо и был потрясен. Его кожа покрылась пятнами и морщинами, борода поседела, и выглядел он нездоровым. Этельвирд подвинул кресло поближе, стараясь подслушать наш разговор. Думаю, лет ему было около восемнадцати-девятнадцати, почти ровесник Эдгивы. Круглолицый, угрюмый юнец с недовольным взглядом и жалкой бахромой бороды. Я заметил, как он возмущенно взглянул на Этельхельма, своего дядю, а потом опять посмотрел на меня. Я поймал его взгляд, улыбнулся, а он нахмурился.
— Кажется, ты первый язычник в моей жизни, — сказала Эдгива.
— Ты встречала многих язычников, госпожа.
— Разве?
— Среди воинов твоего супруга.
Опять тот же звонкий смех.
— Уверяю тебя, все воины моего мужа — добрые христиане.
— А в бою, — сказал я, — многие воины, носящие крест, стараются умереть с мечом в руках.
Ее глаза широко распахнулись от удивления.
— Не понимаю.
— Чтобы быть уверенными, что после смерти попадут в Вальхаллу.
Она в очередной раз рассмеялась и даже похлопала меня по руке. Такая неестественная реакция, что я подумал — не напилась ли она так же, как муж и его сын. Однако, несмотря на эти странные улыбки и смех, ее голос оставался серьезным. По-прежнему касаясь моей руки, она задала вопрос:
— Сколько человек ты убил, лорд Утред?
— Слишком много, — ответил я, и она отшатнулась из-за резкости моего тона.
Она заставила себя улыбнуться в ответ, а потом ее внимание привлек скрежет скамеек по каменному полу. Она посмотрела в зал, и на миг на этом хорошеньком личике я увидел выражение чистой злобы. Я тоже повернулся и увидел, что Этельхельм уходит, шагает к двери в сопровождении шестерых своих людей. По обычаю, никто не должен покидать праздничный зал, пока король не поднялся из-за стола, но думаю, этим вечером ни Этельхельма, ни Эдуарда не волновал этикет.
— Ты знаком с лордом Этельхельмом? — спросила Эдгива, на этот раз без улыбки.
— Не особенно хорошо. Его отца я знал лучше.
— И твой сын женился на сестре лорда Этельхельма? — Она не сводила глаз с Этельхельма и его людей.
— Да.
— Значит, ты связан с этой семьей договором? — спросила она, опять взглянув мне в глаза.
— Ты знаешь, что нет, госпожа. Мы связаны узами взаимной ненависти.
Она рассмеялась, на этот раз искренне и так громко, что привлекла взгляды из зала, а потом опять положила ладонь на мою руку. Эдгива носила перчатки из тонкой светлой лайки, а поверх — золотые кольца с рубинами и гагатом.
— Я так рада, что мы с тобой поговорили, — сказала она.
— Как и я, госпожа, — вежливо ответил я и, поняв, что меня выпроваживают, встал и поклонился. Я сошел по ступенькам под взглядами сидящих за длинными столами людей и заметил отца Лукаса, стоящего у стены, рядом со скучающими стражниками. Я кивнул ему.
— Скажи-ка, — спросил я, — это король меня вызвал?
— Так мне сказали, господин, — настороженно ответил он.
— Кто сказал?
— Королева, господин.
— А король уже спал?
— Он был утомлен, господин, — осторожно сказал священник.
Я оставил его. Ко мне подошли Берг и Финан.
— Ну, — спросил Финан, — и что это было?
— Эта черноволосая сука, — пояснил я, когда мы прошли подальше по залу, — только что дала Этельхельму еще один повод меня убить.
— Почему? — спросил Берг.
— Потому что у нее есть сын по имени Эдмунд.
— Сын по имени...
— Я потом объясню. Сначала нужно забрать мечи.
Эдгива не сказала мне ничего важного, но она вызвала меня не для этого. Значение имело лишь то, что видели люди, а они видели королеву в частной беседе с Утредом Беббанбургским, королеву улыбающуюся и хохочущую. А почему важно, что люди это увидели? Потому что у нее есть сын по имени Эдмунд.
Король Эдуард имел десяток детей. Я потерял им счет, но заметил, что Этельстан, старший сын, не приглашен за главный стол, на помост, где сидел Этельвирд. Поскольку в Уэссексе считалось, что Этельстан и его сестра-близнец — бастарды, внебрачные дети, ошибка молодости, то этелингом, наследником и старшим законным сыном стал Этельвирд, племянник Этельхельма. А это, в свою очередь, означало, что Уэссекс ждал, что Этельвирд унаследует трон отца, а вместе с ним и богатства южного Инглаланда. Тогда семья Этельхельма будет контролировать королевство, а прочие сыновья Эдуарда, сыновья от других женщин, сочтут за счастье бежать, спасая жизнь. Эдгива намекала мне — нет, даже больше чем намекала, что я получу в награду свои южные земли, если поддержу претензии ее сына на трон. Но она слишком умна, чтобы открыто вступать со мной в союз.
Должно быть, она поняла, что я откажусь принести ей клятву верности, и потому устроила это представление с улыбками, смехом и близостью, которое должно убедить наблюдавших за нами церковников и олдерменов, что Утред Беббанбургский — ее союзник.
Дойдя до двери, я оглянулся. Двое слуг помогали Эдуарду подняться на ноги. Я подумал, что он угасает, и все эти люди на длинных скамьях уже выбрали, на чьей они стороне. Многие поддержат Этельхельма из-за его богатства и силы, но остальные последуют за Эдгивой в надежде ухватить свою долю при грабеже имений Этельхельма.
А некоторые из людей в зале, менее знатные, у которых есть свои причины не любить Этельхельма, поддержат Эдгиву, если поверят, что я ее союзник. Может быть, я и стар, но по-прежнему внушаю страх. Я думал, Эдуарду следовало уничтожить Этельхельма сразу же, когда он бросил его сестру, но король, видимо, понимал, что это вызовет в Уэссексе войну, которая вполне может закончиться его смертью и разрушением королевства. Итак, пока что этелингом оставался Этельвирд, и Этельхельма это устраивало.
Но если Этельхельм поверил, что я защищаю интересы Эдгивы, он захочет воткнуть мне в брюхо клинок, повернуть его и сплясать на моих кишках.
— Надо было ехать домой, в Нортумбрию, — пробормотал я, — и уничтожить Скёлля. Эта свара — не наше дело.
Вот только Сигтрюгра позвали на витан. Значит, все-таки наше дело, нравится это нам или нет.
Вслед за Этельхельмом мы вышли в заливаемую дождем ночь.

Харальд, начальник стражи, сражавшийся рядом со мной при Эдс-Байриге, подал мне мечи.
— Ты видел лорда Этельхельма? — спросил я.
— Он повел своих воинов в королевскую часовню, господин.
Харальд кивнул, указывая на открытую дверь в противоположном конце двора, ведущую в помещение, залитое светом свечей.
За непрерывным шипением проливного дождя я едва мог расслышать пение монахов. Значит, Этельхельм станет утверждать, что молился, а тем временем его люди будут охотиться на меня на темных улицах Тамворсига.
Я дал Харальду еще шиллинг, и мы втроем вышли из дворца. Большая арка с мерцающими на ветру факелами на стенах ненадолго укрыла нас от дождя. У наших ног лежал темный город, воняющий дымом и нечистотами.
— Думаешь, у людей Этельхельма было время, чтобы... — начал Берг, но Финан его перебил.
— Нас вызвали больше часа назад. Так что у этого мерзавца было вполне достаточно времени послать своих псов в город.
— Вот только куда? — спросил я.
Дождь все стучал. Мы еще оставались под дворцовой каменной аркой, где кто угодно мог нас увидеть из города снизу, и я двинулся в кромешную тьму и дождь, по крутому склону покрытого дерном хребта, на котором стоял старый форт.
— Они же не нападут рядом с дворцом.
— Не нападут? — засомневался Берг.
— Здесь слишком много королевских стражников, услышат.
— Значит, его люди ждут в городе?
— Сигтрюгр тоже где-то там, — проворчал крадущийся за мной Финан.
— Он нас не видит, как и мы его.
Настроение у меня было скверное. Брат Бедвульф протащил меня обманом через всю Британию, моя дочь погибла, Скёлль избежал моей мести, а Эдгива играет со мной ради своих амбиций. Теперь и Этельхельм держит меня за дурака, и я подозреваю, что его люди нас караулят. А может, и нет? Ночь такая гнусная и темная, что вполне возможно, он решил подождать.
Было время, когда я гордился своей способностью подкрадываться в темноте, как скедугенган, ночная тень, но под этим безжалостным ливнем ни к кому незаметно не подобраться, только все испортим. Я выругался, и Финан тронул меня за локоть.
— Слушай!
Я прислушался. Ничего, только капли дождя стучат по соломе под нами.
Наверное, у Финана слух куда лучше.
— Кто здесь? — спросил он.
— Я, господин! — отозвался голос, и я смутно различил темную фигуру, взбирающуюся по склону.
Рорик, мой слуга. Он чуть не съехал вниз по скользкому дерну, но я ухватил его за запястье и подтащил наверх.
— Король Сигтрюгр послал меня к тебе, господин.
— Где он?
— Там, внизу, господин, — сказал Рорик и, полагаю, указал вниз, в сторону города, хотя что толку в темноте от этого жеста. — Он сказал, семь человек поджидают тебя в церкви Святой Эльфриды, господин.
— А плащи у них красные?
— Я их не видел, господин.
— И где эта церковь?
— Да прямо здесь, господин. Ближайшая к нам.
— На улице кузнецов? — спросил Финан.
— Да, господин.
— А Сигтрюгр где? — спросил я.
— Он приказал сказать тебе только то, что он где-то поблизости и ждет, господин.
Я вспомнил, мы проходили мимо той церкви. Дверь в нее была открыта, изнутри лился свет лучин и свечей. Конечно, врагам удобно там нас ждать. В такой темноте меня ни за что не увидеть, не говоря уже о том, чтобы узнать, но слабого света из церковной двери им хватит, и семеро вооруженных людей живо расправятся с нами на темной улице.
— Идем на дорогу, — приказал я, — и мы пьяны. Рорик, держись в стороне.
Мы свернули назад, к дороге, ведущей в форт, и запели. Эдгива устроила в Тамворсиге целое представление, ну а я сыграю в другую игру. Я заревел любимую пьянчугами песню про жену мясника и, шатаясь, поплелся, хватаясь за руку Финана. Мы подошли к перекрестку у подножия холма, улица оружейников с кузницами теперь находилась слева. Через серебристые струи дождя я уже различал поток света из маленькой церкви. Мы на мгновение остановились, я запел громче, а потом метнулся в тень, издавая звуки, будто меня рвет. Завыла собака, я взвыл в ответ, и Финан шатнулся ко мне, голося песню на родном ирландском.
— Мне нужен пленный, — сказал я ему и снова завыл, вызвав яростный лай полудюжины псов.
Рорика я пихнул в тень склона холма на другой стороне улицы, приказав оставаться там, а мы — Финан, Берг и я — побрели по самой ее середине. Собаки все лаяли, но люди кричали им, чтобы умолкли. Обитатели улицы забеспокоились о том, кто бродит в ночи, разумный народ проверит, крепко ли заперты двери и будет молиться, чтобы шумные путники прошли стороной. А мы запели громче, и я увидел человека в проеме церковной двери. Он отпрянул, ожидая, пока мы окажемся в лучах тусклого света.
— Сейчас блевану, — громко сказал я.
— Только не на мои сапоги, как обычно, — так же громко отозвался Финан.
Я положил руку на рукоять Вздоха Змея, а Финан проверил Душегуба.
— Пой, ирландский выродок, — рявкнул я, и мы нетвердой походкой двинулись мимо церкви. — Пой!
А вот и они. Свет потух, когда они выбегали наружу. Семеро мечников. Мы повернулись, и я почуял, как из темноты сзади приближаются другие люди. Их вел Сигтрюгр. Он выкрикивал оскорбления на родном языке, но первый нападавший был уже рядом, он рванулся ко мне, все еще уверенный, что имеет дело с пьяным, и сделал выпад, пытаясь проткнуть меня мечом. Но я уже выхватил Вздох Змея и отбил удар, а затем шагнул навстречу и треснул его по морде рукоятью, ощутив, как ломаются кости или зубы. Мимо мелькнуло норвежское копье, воткнувшись в живот нападавшего. Я обернулся, чтобы уклониться от второго выпада, и чиркнул мечом по бородатой роже, стараясь попасть по глазам. Бородач выронил меч и закричал.
Финан погрузил Душегуба в его глотку, а Берг с Потрошителем в руке стоял над телом упавшего. Сверкающий клинок Потрошителя рванулся вниз, а вверх плеснул фонтан темной крови. Мимо нас промчались норвежцы Сигтрюгра, тесня нападавших к перекрестку, еще больше норвежцев выбежало из переулка за большой таверной — второй отряд Сигтрюгра, возглавляемый Свартом. Теперь трое нападавших оказались в кольце врагов. Один промедлил, и Сварт с яростным криком рубанул его тяжелым мечом по шее, разрезав до грудины. Оставшаяся парочка метнулась в церковь.
— Не так уж долго они и сражались, — проворчал Сигтрюгр.
Тот, кого я ослепил, стонал, стоя на четвереньках, и нащупывал меч. Берг шагнул к нему, послышалось чавканье разрываемой сталью плоти, и стон прекратился.
— Мне нужны пленные, — произнес я и вошел в церковь.
Церковь Святой Эльфриды была нищая, мало чем отличалась от крытого соломой амбара с устланным камышом полом. Алтарь — обычный стол, накрытый белой скатертью, четыре оплывшие свечи на нем освещали простое железное распятие. На боковых стенах висели кожаные полотнища с грубо намалеванными святыми, под ними в железных зажимах горели лучины. В углах крошечного нефа были свалены мешки с древесным углем — видимо, церковь — самое безопасное и сухое место, где кузнецы могли его хранить.
Я прошел к алтарю, под ногами хрустел просыпавшийся уголь. Тощий и бледный священник смотрел на нас.
— У них право убежища, — крикнул он.
— Да, мы просим убежища, — отчаянно выкрикнул один.
— Какого убежища? — спросил Берг с окровавленным Потрошителем в руке.
Сигтрюгр подошел ко мне, его люди толпились сзади.
— Почему мы только смотрим на них? — спросил он. — Почему просто не убьем?
— У них право убежища.
Сварт держал отрубленную руку. Думаю, он собирался выварить плоть с костей и заплести их в бороду.
— Я их убью, — рявкнул он.
— Мне нужны пленные, — возразил я и посмотрел на двух воинов. — Бросьте мечи, — приказал я, а когда они заколебались, крикнул: — Бросайте мечи!
Мечи упали.
Священник, храбрый человек, считавший, что столкнулся в церкви почти с армией вооруженных воинов, поднял руку.
— У них право убежища, — повторил он.
— У них право убежища, господин, — поправил я его, подошел к алтарю и вытер белой скатертью следы крови и дождя с клинка Вздоха Змея. — Церковь, — пояснил я норвежцам, незнакомым с этим понятием, — дает убежище преступникам. Пока они внутри, мы не можем их тронуть, сами не став преступниками. — Я пнул упавшие мечи в сторону Берга. — Если мы нападем на них здесь, то нас накажут.
— Меня наказать не посмеют, — возразил Сигтрюгр.
— Ты еще не знаком с яростью священников, — не согласился я. — Они проповедуют мир и требуют смерти врагов. Кроме того, я хочу их отпустить.
— Отпустить? — поразился Сигтрюгр.
— Ну, кто-то же должен принести лорду Этельхельму хорошие новости, — пояснил я, вернул Вздох Змея в ножны и повернулся к пленникам.
Оба были еще молоды. Один, с синяком на щеке, трясся от страха, другой вел себя поувереннее, у него хватило мужества посмотреть на меня. С Сигтрюгром я говорил на норманноском, но теперь перешел на язык саксов.
— Кто вы? — спросил я того, кто посмелее.
Он замялся, но в итоге разум возобладал над желанием бросить вызов.
— Хельмстан, — пробормотал он. Я подождал. — Господин, — добавил он с обидой в глазах.
— Кому вы служите?
Снова возникла заминка, и на этот раз ответ выпалил второй, более молодой и испуганный:
— Гримбальду, господин.
— Гримбальду, — повторил я незнакомое имя. — А кому служит Гримбальд?
Хельмстан сердито глянул на своего спутника и ничего не сказал, поэтому я вытащил Осиное Жало, короткий меч, и улыбнулся.
— Сегодня вечером он еще не пил кровь, и его мучает жажда.
Священник возмутился, но замолчал, когда я направил Осиное Жало на него.
— Так кому служит Гримбальд? — спросил я еще раз.
— Гримбальд служит лорду Этельхельму, господин, — неохотно признал Хельмстан.
— Сегодня вечером вас вел Гримбальд?
— Нет, господин.
— А кто?
— Тортред, господин.
Это имя мне тоже было незнакомо, и я предположил, кем бы он ни был, что теперь это лишь мертвец на улице.
— Тортред служил Гримбальду? — спросил я.
— Да, господин.
— И какой же вы получили приказ? — поинтересовался я. Никто не ответил, и поэтому я шагнул к ним и поднял Осиное Жало. — Меня называют убийцей священников, — сообщил я, — думаете, меня волнует какое-то там сраное убежище?
— Нам приказали убить тебя, господин, — прошептал испуганный юнец и застонал, когда я прижал Осиное Жало к его опухшей щеке.
Я задержал меч на пару мгновений, а потом шагнул назад и убрал сакс в ножны.
— Передайте Гримбальду, — приказал я им, — что у него теперь два новых врага. Утред Беббанбургский и Сигтрюгр Нортумбрийский. А теперь — идите.
И они ушли.

Глава 3 

— Если мы намерены раздавить Скёлля, — сказал мне Сигтрюгр на следующее утро, — нам следует заключить мир с Эдуардом. Я могу сражаться с одним или с другим, но не с обоими.
— Эдуард болен, — ответил я, — он не станет сражаться.
— А ты уверен? — усомнился Сигтрюгр, и я лишь пожал плечами. — Может, сам он и болен, — продолжил Сигтрюгр, — но его войско — нет. — Он помедлил, пока Сварт открывал ставни таверны, чтобы впустить солнечный свет. Дождь перестал. Сигтрюгр потянулся задуть свечи. — Если Эдуард не может вести армию, — мрачно сказал он, — то поведут его олдермены.
— Они дерутся между собой, как голодные псы, из-за того, кто унаследует трон.
— Верный способ их объединить, — ответил Сигтрюгр, — дать им общего врага — меня. — Он наколол на нож ломтик бекона и мрачно смотрел на него. — С чего ему хотеть мира? Почему просто не захватить нас?
— Из-за беспорядков в его собственном королевстве, — пояснил я. — Мерсийцы до сих пор недовольны, датчане в Восточной Англии не угомонились, он взял новую жену, у которой сиськи пахнут лавандой, и он нас боится.
— Боится?
— Допустим, он вторгнется в наши земли, — продолжил я. — Допустим, поведет войско к северу через Линдкольн. Ведь мы разобьем его в прах?
— А мы сумеем? — хмуро спросил Сигтрюгр. — Их будет больше, чем нас.
— Они же саксы, — проревел Сварт, — конечно, мы их разобьем.
— Да, он превзойдет нас числом, — согласился я, — но ты не хуже меня знаешь, что численность — это еще не все. Он думает, что справится с нами, но сам в этом не уверен. — Я отломил кусок черствого хлеба, потом решил, что, пожалуй, не голоден, и бросил его псам. — И не забывай, — продолжил я, — мы страшные норманны. Когда я был молод, мы считали, что воин-датчанин стоит трех саксов.
— Четырех, — вставил Сварт.
— Ну, положим, это не так, — сказал я, заработав хмурый взгляд Сварта, — но страх остается. Саксы считают нас дикарями-язычниками и предпочтут уговаривать нас подчиниться, а не воевать. Если придется, они, конечно, будут сражаться, но Эдуард боится поражения, поскольку, если мы разобьем его армию, мятежники Восточной Англии и мерсийцы опять потребуют собственного короля, а знать Уэссекса захочет нового короля.
Сигтрюгр невесело улыбнулся.
— Может, стоит вторгнуться в Мерсию? Разбить сволочей.
— Сделаем так, — сказал я, понимая, что он не всерьез, — и Константин Шотландский ударит нам в спину.
Сигтрюгр что-то пробормотал. На витан он вырядился в плащ из темно-синей шерсти с золотой оторочкой. На столе рядом с кувшином эля лежала его корона — простой ободок из позолоченной бронзы.
— У этого эля вкус коровьей мочи, — буркнул он. — Думаешь, мне не стоит заключать мир с Эдуардом?
— Зависит от цены.
— Я хочу смерти Скёлля, — мстительно произнес он. — Смерть мерзавца стоит любой цены.
— И даже готов подчиниться Эдуарду?
Сигтрюгр скорбно взглянул на меня.
— Выбор у меня небольшой.
— И креститься готов?
— Я не против искупаться.
— А дань?
— Снаряжу пару кораблей, — ухмыльнулся он, — и пойдем в море викингами. Нападем на богатый уэссекский монастырь, вот и дань.
— И даже если ты подчинишься, — проигнорировал его идею я, — и заключишь договор, саксы нарушат его, как только решат, что могут без опаски вторгнуться в твои земли.
Он кивнул.
— Но до тех пор я все же успею прикончить Скёлля.
— Если я не доберусь до него раньше тебя.
Он чуть улыбнулся в ответ.
— Что нас ждет, если я откажусь подчиниться?
— Саксы станут все смелее. Начнут провоцировать тебя мелкими набегами, поставят небольшие отряды на границе, сильнее обложат налогами твою торговлю, их корабли будут захватывать ваши торговые суда, и в конце концов они вторгнутся.
— Значит, мы в любом случае проиграем?
— Нет, если укрепим свои силы.
Сигтрюгр безрадостно рассмеялся.
— И как же мне это сделать?
— Мы разобьем Скёлля, — твердо ответил я, — и присоединим Кумбраланд к Нортумбрии. Мы заставим всех норвежцев принести тебе клятву верности. Создадим армию ульфхеднаров. Объединим норвежцев и направим на саксов гнев наших богов.
— Идея мне нравится, — спокойно сказал Сигтрюгр.
Если бы я знал, чем обернутся мои слова, то промолчал бы. Или нет. Wyrd bið ful āræd. Но Сигтрюгру эти слова дали немного надежды. Он в раздумьях водил пальцем по краю своей короны.
— А если мы не заключим мир с Эдуардом, Кумбраланд нам не покорить.
Я неохотно кивнул.
— Да, мой король. Мы не можем сражаться одновременно с обоими.
Он встал.
— Тогда пошли пресмыкаться перед этой сволочью.
И мы пошли вверх по холму. Мы будем пресмыкаться.

Мы миновали церковь святой Эльфриды, где загнали в угол двух беглецов. Ночной дождь смыл с улицы кровь, а люди городского рива убрали тела. На вершине холма звонил колокол, должно быть, созывал на витан, но крутую дорогу, ведущую к большой церкви и дворцу, охраняли стражники с копьями. Они преградили нам путь наверх, пропуская всадников — пятьдесят или шестьдесят человек, все в кольчугах, шлемах и с копьями, и все ехали во дворец. В центре отряда двигалась маленькая повозка, запряженная парой сильных лошадей.
Повозка, на вид чуть лучше, чем обычная крестьянская телега, была задрапирована темно-синей тканью и выложена подушками, на которых сидели две женщины и священник. Одна старая, другая моложе, с узким лицом, в облегающем чепце, скрывающем большую часть ее темных волос. Она была в богатой одежде мрачно-серого и черного цвета и выглядела печальной, а ее грудь украшал большой серебряный крест. Повозка угрожающе покачивалась на неровной дороге, и молодая женщина цеплялась за край, чтобы не потерять равновесие.
— Кто это? — спросил Сигтрюгр.
— Не знаю, — ответил я, что было правдой, хотя это узкое печальное лицо казалось смутно знакомым. Она бросила на меня взгляд — похоже, узнала, и быстро отвела глаза, когда повозку снова тряхнуло. Казалось, она едва сдерживает слезы. Старуха обняла молодую за плечи, а священник что-то ей тихо сказал, наверное, пытался утешить.
— Ну и уродина, — сказал Сигтрюгр. — Похожа на лошадь.
— Ей холодно, и она несчастна, — ответил я.
— Так она и похожа на замерзшую несчастную лошадь.
Вслед за повозкой и ее эскортом мы прошли вверх по холму, через арку, где у нас забрали мечи, и дальше в огромный зал, где между высоких балок курился дым сырых дров. Столы были сдвинуты в сторону, а скамьи расставлены полукругом у большого очага перед помостом, на котором стояли пять стульев с высокими спинками, задрапированные алой тканью. Около сотни гостей уже прибыли и расселись как можно ближе к огню, но некоторые стояли и вполголоса разговаривали. Когда мы вошли в зал, на нас посмотрели, узнали и принялись шептаться. Для большинства присутствующих мы были диковинными созданиями — язычниками, вызванными к жизни персонажами их ночных кошмаров.
— Где сядем? — спросил Сигтрюгр.
— Мы не будем садиться, — ответил я, — пока не будем.
На скамьях расселась знать трех королевств Эдуарда, а позволить Сигтрюгру сесть рядом с олдерменами, епископами и аббатами означало бы принизить его статус. Как я понял, помост предназначался для королей, и хотя Сигтрюгр, несомненно, король, мне совсем не хотелось, чтобы он занял кресло, а потом публично был вынужден его оставить. Он уже присутствовал на витане в Хунтандуне и сидел тогда на возвышении, рядом с Эдуардом, но в том случае он был гостем Этельфлед, а она обладала любезностью, которой ее брату недоставало. Если Эдуард хочет видеть короля Нортумбрии на почетном месте, он его пригласит, а если нет, то лучше нам постоять в сторонке, в глубине зала.
— Ты знаешь, что говорить? — спросил я Сигтрюгра.
— Конечно, знаю. Ты мне десять раз говорил. Двадцать раз, — он беспокоился и сердился, и я не мог его осуждать. Саксы пренебрежительно с ним обращались, унижали. В зал входило все больше людей, и я замечал, как они посматривают на Сигтрюгра — с удивлением и любопытством. Всю жизнь они проводили в бесконечной войне между христианами и язычниками, и вот теперь, у стены королевского зала, стоял последний король-язычник, как проситель.
В огромную дверь зала вошел Брунульф Торкельсон, западный сакс, которому я спас жизнь, и, оставив Сигтрюгра на Финана и гиганта Сварта, я пошел к нему. Он нес щит и копье, поскольку был в числе королевских стражников, которые выстроятся по сторонам зала либо перед помостом. Брунульф тепло меня поприветствовал.
— Я слышал, что ты здесь, господин, и надеялся тебя встретить. — Он поколебался и, нахмурившись, добавил: — И я слышал про твою дочь, господин. Сожалею.
— Злая судьба, — сказал я и смолк — в дверь шагнул Этельхельм-младший в сопровождении свиты из двенадцати человек. Похоже, он был поражен, увидев меня, и резко свернул, чтобы не проходить рядом. На Этельхельме был красный плащ, как на всех его людях, только с шикарным меховым воротом и золотой застежкой. Он прошел к переднему ряду, и гости, занявшие скамью, поспешно сдвинулись, уступая место.
— Ты знаешь Гримбальда? — спросил я Брунульфа.
— Я знаю троих с таким именем, — сказал он.
— Сторонника Этельхельма, — добавил я.
Он обернулся и посмотрел в зал.
— Вон там, — он кивнул на занятую Этельхельмом скамью. — Вон тот, в шапке из лисьего меха.
Я взглянул.
— С расплющенным носом?
— Это он, — сказал Брунульф. — Ты слышал, что его люди прошлой ночью ввязались в пьяную драку? Пятеро убитых.
— А с кем они дрались?
Брунульф глядел на меня подозрительно, но с едва заметной улыбкой.
— Хочешь сказать, тебе это неизвестно, господин?
— Мне? — удивился я. — Про их драку? С чего ты взял, что я мог участвовать в уличной пьяной драке? Я олдермен Нортумбрии, человек почтенный.
— Разумеется, господин.
Я оставил его у двери и стал пробираться к помосту через толпу. Этельхельм при моем приближении отвернулся, делая вид, что поглощен беседой с сурового вида священником, сидевшим с ним рядом. Гримбальд, расположившийся через несколько шагов от них, привстал, но понял, что от меня ему не сбежать, и снова сел. Я остановился прямо перед ним и молча посмотрел на него. Он уставился на пряжку моего ремня, украшенную бронзовой волчьей головой. Все вокруг притихли. Гримбальд дрожал, я улыбнулся, склонился над ним и прошептал на ухо:
— Ты покойник.
Он не пошевелился. Я повернулся к Этельхельму и улыбнулся ему.
— Когда-нибудь, — сказал я, — тебе обязательно нужно посетить Беббанбург, встретиться со своим племянником. Он славный малыш. Ты знаешь, с каким нетерпением я жду нашей встречи.
Этельхельм не мог меня игнорировать. Он встал. Тридцатилетний мужчина с приятной внешностью, узколицый, с надменным взглядом. Видимо, слуга брил его этим утром — на подбородке осталось два маленьких пореза от бритвы. Золото и на шее, и на красном плаще, и на пальцах. Он шагнул ко мне с явным намерением затеять ссору, но тут рог возвестил о прибытии короля Эдуарда, и все в большом зале поднялись на ноги, сорвали шапки и склонили головы перед помостом. Рев рога заставил Этельхельма отвернуться от меня и поклониться, хотя его поклон был скорее небрежным кивком. Я не кланялся и не кивал, а вернулся к Сигтрюгру.
— Я только что заставил кое-кого обмочиться, — сообщил я ему.
Сигтрюгр проигнорировал мое хвастовство.
— И это король? — усмехнулся он, всматриваясь в помост.
Я тоже всмотрелся — и был поражен. Я видел Эдуарда вчера вечером, но он сидел, навалившись на стол, тело укутывал плащ, лицо полускрыто. Теперь, при солнечном свете, льющемся через высокие окна, выходящие на восток, я разглядел его получше. Он растолстел и хромал, темные волосы под инкрустированной изумрудами короной поредели и стали седыми. Борода тоже поседела, а лицо, когда-то красивое, покрылось пятнами и морщинами. Он проживет недолго, подумал я, а когда умрет, начнется петушиный бой за корону.
Я думал, что пять кресел предназначены для Эдуарда, его жены Эдгивы и старшего сына Этельвирда, а одно из оставшихся предложат Сигтрюгру, но я ошибался. Королева Эдгива и принц Этельвирд в самом деле уселись по обе стороны от короля, но два других кресла заняли архиепископы, последовавшие на помост за королевской семьей, оба в богатых одеяниях. Я не был знаком с Ательмом, новым архиепископом Контварабурга, западным саксом с худым аскетичным лицом и такой длинной бородой, что она скрывала нагрудный крест. Прежде чем усесться, он окинул зал суровым взглядом, а Хротверд из Эофервика улыбнулся собравшимся, подождал, пока Эдгива займет свое место, и только тогда сел сам.
— Они привели своих колдунов, — пробормотал Сигтрюгр.
— Как всегда.
Я осматривал зал в поисках Этельстана, но, к моему удивлению, его не было видно. Видимо, решил, что отец не захочет его здесь видеть, и держался подальше. Я наклонился к Сигтрюгру.
— Гримбальд прямо перед помостом, — шепотом сказал я, — справа от очага, у него расплющенный нос и шапка из лисьего меха.
Сигтрюгр молча кивнул.
Заседание на витане началось, как обычно, с молитвы, а за ней последовала проповедь. Пока Ательм читал проповедь, я предпочел бродить по двору вместо того, чтобы выслушивать его нудную речь. Сигтрюгр, Сварт и Финан присоединились ко мне. Мы уселись на край каменной поилки для лошадей, я остановил пробегавшего мимо слугу и потребовал эля. Сигтрюгр был встревожен и время от времени принимался мерить шагами двор, поглядывая на королевских стражников, расставленных во всех углах. Мы ждали, наверное, уже не меньше часа, когда выбежал взволнованный распорядитель и поклонился Сигтрюгру.
— Требуется твое присутствие, король.
Сигтрюгр нахлобучил корону на непослушные светлые волосы.
— Идем? — спросил он.
— Домой? — предположил Сварт.
— В зал, — мрачно сказал Сигтрюгр и отправился испытывать судьбу. Мы последовали за ним, но остановились в дальней части зала, а Сигтрюгр в сопровождении двух стражников миновал скамьи, обошел очаг и занял место перед помостом. Вот теперь, подумал я, мы узнаем, какого унижения потребуют от него саксы.
Хротверду, архиепископу Эофервика, поручили изложить Сигтрюгру условия, и это, по крайней мере, выглядело проявлением некоторой тактичности со стороны Эдуарда. Хротверд хорошо знал Сигтрюгра, они оба уважали и ценили друг друга. Сигтрюгр правил городом, который был больше христианским, чем языческим, и всегда следовал советам Хротверда в том, как справиться с противоречиями, а архиепископ строго требовал от своего духовенства не внушать в проповедях ненависть к нортумбрийским собратьям.
— Приятно видеть тебя здесь, мой король, — сказал Хротверд. Он говорил на языке датчан и норвежцев, что меня удивило.
Монах, один из сидевших за столом у края помоста и что-то записывавших — видимо, обсуждения на витане — переводил его слова залу.
— Громче! — выкрикнул человек со скамьи, монах повторил перевод, и тогда почти сразу же поднялся Этельхельм.
— У меня возражение, мой король, — громко произнес Этельхельм.
Хротверд, собравшийся зачитать пергамент, остановился. Эдуард, похоже, недовольный заминкой, хмуро взглянул на своего самого богатого олдермена.
— Ты желаешь говорить? — спросил он.
— Желаю, мой король, — сказал Этельхельм.
Эдуард помедлил и кивнул.
— Мы выслушаем тебя, господин.
Этельхельм повернулся к залу.
— Мой король, — вкрадчиво заговорил он, — не могу поверить, что на это собрание приглашен Утред Беббанбургский. — Он снова обернулся к Эдуарду. — Я требую, чтобы его удалили.
Сторонники Этельхельма, которых было не менее половины зала, забормотали, поддерживая его, ропот становился все громче, пока Эдуард, наконец, не поднял руку. Сигтрюгр немного говорил по-английски, но недостаточно хорошо, и выглядел озадаченным этой заварушкой. Эдуард нахмурился и взглянул на меня.
— Тебя не приглашали, лорд Утред, — сказал он, открыто вставая на сторону самого могущественного из своих подданных.
Я ожидал этого вызова и был к нему готов. Я не мог сказать, что приглашен Этельстаном, поскольку приглашения на витан раздавал сам король, а не его сыновья. Вместо этого я почтительно объявил, что пришел как свидетель.
— Свидетель? — Эдуард, похоже, был сбит с толку моими словами.
— Как свидетель просителя, мой король, — сказал я, — а свидетелям всегда позволялось присутствовать на витане, еще со времен твоего отца.
— У нас сегодня достаточно дел и без выслушивания каких-то прошений, — рявкнул Этельхельм.
— Полагаю, это решать королю, — вмешался архиепископ Хротверд, прежде чем сторонники Этельхельма подняли шум. — Думаю, лорд Контварабургский со мной согласен?
Ательм явно растерялся. Он подергал бороду и кивнул.
— Король может позволить присутствовать любому, кому пожелает, — пробормотал он, и Эдгива, которая великолепно выглядела в платье из бледно-желтого шелка, наклонилась и зашептала что-то на ухо мужу.
Эдуард выглядел раздраженным, но махнул мне рукой.
— Можешь остаться, лорд Утред, — сказал он, — но лишь как свидетель. Ты не можешь высказываться ни по какому вопросу.
Я поклонился. Этельхельм сел, а Хротверд взглянул на Сигтрюгра и, теперь уже на английском, продолжил читать список требований, которые Эдуард выдвигал для продления мирного договора между королевством саксов и Нортумбрией. Монах переводил каждый пункт, а Сигтрюгр, прямой и высокий, стоял и терпел.
Требования в основном были те, что мы и ожидали. Стоявший рядом со мной Сварт ворчал, но я не разделял его возмущения. Я понимал, что западные саксы не намеревались соблюдать этот договор. Он даст им время, не более. Потом, когда будут готовы, они порвут этот пергамент и отправят на север воинов. И если западные саксы могли игнорировать договор, значит, мог и Сигтрюгр.
Хротверд провозгласил, что договор открывает эпоху мира между королевствами. Он торжественно объявил, что мечи теперь будут перекованы на орала. Когда я перевел это Сварту, тот сплюнул. Чтобы заключить мир, продолжил архиепископ, Сигтрюгр должен признать Эдуарда своим сюзереном, поклясться в верности и, дабы возместить ущерб, причиненный разбойниками-нортумбрийцами честному христианскому народу Мерсии, в казну короля Эдуарда в Винтанкестере Сигтрюгру надлежит внести серебро весом в три тысячи фунтов до праздника Троицы.
Зал ахнул от такой громадной суммы, но Хротверд еще не закончил. Он говорил мягко, зная, как его слова уязвят Сигтрюгра, но требования выдвигал далеко не мягкие. Сигтрюгр должен поклясться, что всеми силами постарается не допускать угон скота, и если таковой все же случится, король Нортумбрии должен выплатить полную стоимость украденного стада в казну Эдуарда и столько же владельцам животных. Нортумбрийские купцы, торгующие в Уэссексе, Мерсии и Восточной Англии, будут платить новый налог, при этом на подданных короля Эдуарда, торговавших в Нортумбрии, подобных пошлин не налагалось. Войско короля Эдуарда может беспрепятственно передвигаться по Нортумбрии. Король Сигтрюгр должен защищать жизнь и собственность всех христиан, живущих в Нортумбрии. Хротверду хватило совести опустить документ и улыбнуться Сигтрюгру:
— Насколько мне известно, ты и так все это делаешь, мой король.
При этих словах по витану пронеслись изумленные вздохи, и кое-кто был готов возмутиться, но Хротверд поднял руку, чтобы утихомирить собравшихся.
— Далее, — продолжил читать он, — ты должен обеспечить христианским проповедникам свободный проход и защиту в границах твоего королевства.
Мне хотелось поинтересоваться, разрешат ли кому-нибудь в Уэссексе расхаживать по дорогам, призывая уверовать в Тора и Одина, но сдержался. Сигтрюгр тоже молчал, хотя ему предложили жесткие, унизительные условия, не подлежащие обсуждению.
— И наконец, — дойдя до конца документа, Хротверд слегка нахмурился, — мы не можем полагаться на слово языческого короля, ибо в нашем и во всех других христианских королевствах известно, что язычники пренебрегают обетами, клянутся своими лже-богами и с легкостью нарушают эти клятвы.
Я сомневался, что эти слова написал Хротверд, но Ательм Контварабургский выглядел весьма довольным собой. Эдуард откровенно скучал.
— Чтобы удостовериться, что Сигтрюгр Нортумбрийский будет соблюдать условия этого соглашения, — продолжил Хротверд, — мы требуем, чтобы он сегодня же крестился и принял христианскую веру и христианского Бога как единственно истинного Бога, и он должен осознавать, что, приняв его, подвергает свою душу опасности вечных адских мук, если нарушит хоть единое условие этого соглашения. Более того, он соглашается, что изгонит поклонников лже-богов и поганых идолов изо всех своих земель.
— Это камень в твой огород, — пробормотал Финан, ткнув меня в бок.
Хротверд подождал, пока монах переведет последние слова, и сочувственно взглянул на Сигтрюгра.
— Ты принимаешь условия, мой король?
Сигтрюгр молчал достаточно долго, чтобы зал заволновался. Удивленный молчанием Сигтрюгра, Эдуард слегка распрямился. Как и остальные, он ожидал, что Сигтрюгр покорно на все согласится.
— Ты принимаешь условия, мой король? — повторил Хротверд.
Сигтрюгр ответил напрямую Эдуарду, хотя его слова нуждались в переводе монаха:
— Ты говоришь, что не можешь верить клятве язычника, король?
— Верно, — ответил за Эдуарда Хротверд.
— Однако это христиане нарушают свои обещания, — с нажимом сказал Сигтрюгр.
Услышав перевод этих слов, зал зашумел. Хротверд призвал к тишине, но лишь нахмуренный лоб и поднятая рука Эдуарда вернули спокойствие.
— И как же христиане нарушили свои обещания? — подозрительно спросил он.
— Разве мне не обещали безопасный проход, если я соглашусь прибыть на витан? — вопросил Сигтрюгр.
Зал беспокойно заерзал, люди начали переговариваться, но епископ Хротверд возвысил голос:
— Тебе действительно это обещали, мой король, — сказал он, заставляя умолкнуть протестующих.
— Тогда как я могу верить твоим словам, — Сигтрюгр смотрел прямо на Эдуарда и повторял слова, о которых мы договорились, — если прошлой ночью твои люди на меня напали?
Монах перевел, и со скамей донесся возмущенный ропот, в основном с тех, где сидели последователи Этельхельма.
— Я обвиняю Гримбальда! — Сигтрюгру пришлось кричать, чтобы его услышали. Он подождал, пока стихнет шум, и ткнул в сторону Гримбальда. — Я обвиняю его, — повторил он, — в нарушении королевского мира, в попытке убить меня, в предательстве. — Он снова взглянул на Эдуарда. — Продемонстрируй правосудие, король, и я приму все твои условия. Такова моя просьба, и засвидетельствовать ее я привел лорда Утреда Беббанбургского.
Конечно, снова поднялся шум, но каждый в зале знал о трупах, обнаруженных на улице кузнецов, о драке у церкви святой Эльфриды и о том, что люди Гримбальда потерпели поражение. Кое-кто, ближайшие союзники Этельхельма, должны были знать, что никто не жаждал смерти Сигтрюгра, что людей послали убить меня, но это вряд ли могло послужить оправданием Гримбальду, который, будучи призванным к ответу, бормотал, что его люди действовали по своей воле, он ничего не знает о ночных событиях и не может отвечать за накачавшихся элем пьяниц.
— Ко мне вернулись двое, — отчаянно говорил Гримбальд, — и я накажу их, король.
— Но они признались, что действовали по твоему приказу, — продолжал нажимать Сигтрюгр, — и в качестве свидетеля их признания я привел лорда Утреда...
Упоминания моего имени оказалось достаточно, чтобы поднялась новая волна шума, распугавшая воробьев на потолочных балках. Люди вскакивали с мест и кричали, большинство, кажется, поддерживало заявление Гримбальда, что он ничего не знал о ночной стычке, но кое-кто, и таких было не так уж мало, выкрикивал, что мне следует дать слово.
Эдуард снова взмахом руки призвал к молчанию, а епископ Хротверд стукнул посохом с серебряным набалдашником по доскам помоста.
— Лорд Утред, — обратился он через зал, когда, наконец, его слова могли услышать, — истинны ли слова короля Сигтрюгра?
Кое-кто возмутился, но их утихомирили остальные, желавшие меня выслушать.
— Истинны, — сказал я Хротверду, — но ты и ожидал услышать от меня именно это. Я хочу призвать сюда священника церкви Святой Эльфриды. Он тоже слышал, как те люди говорили, что их послал Гримбальд.
Приводить священника на витан было рискованно. Он мог солгать, и даже если скажет правду, он не мог подтвердить, что их послали убить Сигтрюгра. Я хотел оставить одного из двух пленников и пригрозить ему пытками, если не скажет правду, но опять же, правда не раскроет заговор против Сигтрюгра, пленник, скорее всего, будет отрицать какой-либо заговор, зная, что Гримбальд и Этельхельм вознаградят его за обман.
Но предлагая в качестве свидетеля христианского священнослужителя, я помешал Гримбальду солгать хотя бы до тех пор, пока священника не приведут из нижнего города. А это я считал маловероятным, поскольку король Эдуард и два архиепископа желали, чтобы с утомительным витаном было покончено. Люди в зале просто предположат, что священник подтвердит слова Сигтрюгра, и потому нет нужды его звать. Так оно и вышло.
Когда Хротверд закончил переговариваться с едва скрывавшим нетерпение Эдуардом, сторонники Этельхельма встревоженно замолчали. Архиепископ Ательм перегнулся через круглолицего Этельвирда, чтобы дать еще какой-то совет, и Эдуард, выглядевший всё несчастнее, наконец кивнул.
Король указал на Гримбальда.
— Я обещал королю Сигтрюгру безопасный проход, — мрачно сказал он, — и, нарушив мое слово, ты лишил себя жизни.
Все ахнули. Гримбальд, все еще стоявший, уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов и посмотрел на Этельхельма, демонстративно повернувшегося спиной к обреченному.
— Господин! — к Гримбальду, наконец, вернулся голос, но двое королевских стражников уже уводили его под руки из зала. Этельхельм не обернулся. Все присутствовавшие, включая короля, знали, что Гримбальд, вероятно, действовал по приказу Этельхельма, но тот и пальцем не пошевелил, чтобы спасти его жизнь. Его мог бы спасти король, но Эдуард хотел увидеть Сигтрюгра на коленях, хотел заключить мирный договор, жаждал серебра, и жизнь одного сакса показалась ему невысокой ценой за такой триумф. Когда увели Гримбальда, присутствующие сердито зашептались, а Этельхельм просто уставился в очаг.
Жизнь одного сакса стала нашей единственной победой в тот день. Я уже думал, что испытания Сигтрюгра, за исключением крещения, завершились, но, когда Гримбальда увели на смерть, Эдуард с трудом поднялся на ноги и жестом призвал к тишине. Он выглядел усталым и больным, и я подивился, что случилось с молодым мужчиной, которого я знал, каким образом он так быстро превратился в одутловатого мрачного старика.
— Мы рады, — безо всякого выражения произнес он, — скрепить этот договор брачным союзом, чтобы связать Нортумбрию и наш королевский дом узами крови. — Он резко остановился, по всей видимости, не находя больше слов, и просто сел. Я лишь изумленно вытаращился на него. Брак? Никто не говорил ни о каком браке, пепел королевы Сигтрюгра, моей дочери, еще не остыл, а Эдуард уже предлагает ему невесту?
У двери поднялась суета, в зал вошли копейщики, а за ними Этельстан под руку с девушкой, которую мы видели в повозке. Я ее узнал. Эдгита, сестра-близнец Этельстана, последний раз я видел ее ребенком. Она шла с прямой спиной, гордо подняв голову, но лицо являло собой маску полнейшего горя. Сигтрюгр ошибся, подумал я. Она не безобразна. Ее вытянутое, как у Этельстана, лицо говорило о силе, глаза светились проницательностью, но печаль и мрачно поджатые губы делали ее некрасивой. Этельстан с сестрой остановились за несколько шагов до задней скамьи, ожидая приглашения подойти ближе.
— Мы рады, — снова обратился к Сигтрюгру Хротверд, — зная о смерти твоей королевы, предложить тебе в невесты леди Эдгиту, возлюбленную дочь Эдуарда, короля англов и саксов.
И Этельстан провел Эдгиту меж скамей, на которых сидели люди, изумленные не меньше меня. Эдгита стала жертвенной коровой, невестой, скреплявшей договор, и я увидел потрясение на лице Сигтрюгра, начавшего понимать, что происходит. Однако вряд ли он понимал оскорбительность этого предложения. Эдуард отдавал ему старшую дочь, но большая часть Уэссекса считала ее незаконнорожденной.
Хротверд признал ее ребенком Эдуарда и даже назвал возлюбленной дочерью, весьма расширив этим толкование слова «любовь», но не назвал принцессой. И она была старовата для брака, даже слишком, уже далеко за двадцать. Королевский бастард, нежеланная девочка, помеха, и теперь ее, вероятно, притащили из какого-то монастыря, чтобы выдать за короля Нортумбрии, которого рано или поздно все равно убьют саксонские мечи. Неудивительно, что многие ухмылялись, а то и смеялись в открытую, глядя, как Эдгита идет навстречу своей судьбе.
Но она станет королевой, Сигтрюгр принесет присягу, священники окрестят его прежде, чем запрягут в одну упряжь с жертвенной коровой, и Нортумбрия будет покорена.
Взамен Нортумбрия может похвастаться лишь нежеланной женщиной да лысой головой Гримбальда, торчавшей на копье во дворе королевского дворца.
А Эдуард получил мирный договор.

Сигтрюгра крестили в тот же полдень и женили двумя часами позже. Обе церемонии прошли в высокой церкви Тамворсига, чтобы как можно больше народу увидело его унижение. Церковь построила Этельфлед, и я вспомнил, как ворчал, что лучше бы она тратила серебро на копья и щиты. Тот спор я, конечно, проиграл, и теперь, под ясным весенним небом, в церковь набилась толпа, желающая посмотреть на Сигтрюгра. Его обрядили в белую покаянную хламиду и велели лезть в огромную бочку, наполненную водой из реки Там, хотя епископ Хротверд, настоявший, что сам проведет обряд крещения, плеснул туда воды из маленькой склянки.
— Эту воду, — объявил он, — доставили из самого Иордана, реки, где крестился наш Господь.
Я задался вопросом, сколько он заплатил за склянку, скорее всего, наполненную в каком-то заросшем монастырском пруду. Сигтрюгр, предусмотрительно отдавший амулет-молот мне на сохранение, во время церемонии выглядел смущенным и добродушно позволил окунать свою голову в воду под пение хора и молитвы Хротверда. Под конец ему вручили серебряный крест, который он послушно повесил на шею.
Крест оставался на месте, когда он женился на Эдгите, но теперь на нем была корона и алый плащ, подбитый мехом — подарок принца Этельстана. После свадьбы Сигтрюгра с невестой препроводили в их покои, и больше в тот день я его не видел.
На следующее утро я послал гонца в дальнюю усадьбу, где ждали мои люди, и к полудню мы уже ехали на север. Сигтрюгр забрал свой молот и демонстративно повесил на шею. Крест куда-то исчез.
— Уверен, что ты хорошо провел ночь, мой король, — съехидничал я.
— Я плохо спал, — буркнул он.
— Плохо?
— Несчастная сучка всю ночь ревела.
— Уверен, что от радости.
— Она до сих пор девственница.
— До сих пор?
— Да.
Я прекратил его поддразнивать.
— Я знал ее ребенком, — сказал я, — и уже тогда она была умна. Уверен, что умна и сейчас. Она будет давать тебе хорошие советы.
— К Хель ее советы, — рявкнул он. — Лучше бы принесла приданое.
— А что, его нет?
— Она сказала, что я получил самое лучшее приданое, дар вечной жизни. Набожная сучка.
Эта набожная сучка сидела верхом на сером мерине, подаренном братом, и похоже, ей было неудобно, несмотря на то, что служанка выстелила седло толстой шерстяной тканью. По обе стороны ее окружали священники. Один, отец Эдсиг, ее духовник, маленький, беспокойный юнец, испуганно поглядывавший на воинов вокруг. Другой, отец Амандус, крещеный датчанин, был назначен капелланом Сигтрюгра, чем, видимо, и объяснялся его недовольный вид.
Я немного придержал Тинтрига, потом пришпорил и оказался между Эдгитой и ее исповедником.
— Госпожа, — поприветствовал я ее.
Она печально улыбнулась.
— Лорд Утред.
— Много лет назад, госпожа, — сказал я, не обращая внимания на неодобрительный взгляд отца Амандуса, — ты частенько играла в моем имении в Фагранфорде.
Самое крупное из моих мерсийских поместий находилось теперь в пораженных проказой руках архиепископа Вульфхеда, который, как говорят, близок к смерти — плохая весть для борделей Херефорда.
— Я помню Фагранфорду, — ответила Эдгита, — ты всегда был добр к нам. — А отец Кутберт еще жив?
— Жив, госпожа, но он слеп, а теперь еще и стар. Хотя по-прежнему крепок. Он будет рад с тобой встретиться, если посетишь Беббанбург.
— Кто такой отец Кутберт? — с подозрением спросил священник-датчанин.
— Беббанбургский священник, — спокойно ответил я. — Половина моих людей христиане, им нужен священник. — На лице отца Амандуса отразилось подозрение, но он промолчал. — А еще отец Кутберт поженил родителей королевы Эдгиты, — продолжил я, — и с тех пор вынужден скрываться от врагов.
Отец Амандус одарил меня злобным взглядом. Ему явно были известны слухи о том, что Этельстан и Эдгита — бастарды.
— От врагов? — спросил он.
— От врагов, господин, — поправил я и подождал ответа.
— Господин, — неохотно добавил он.
— Если Этельстан — старший законный сын, — сказал я, — то он главный наследник отца. Но есть люди, предпочитающие Этельвирда, эти люди также хотят и смерти отца Кутберта. Они не желают живого свидетельства законного происхождения принца Этельстана.
— А ты кого предпочел бы? — спросил меня отец Амандус, а потом вспомнил и прибавил: — Господин.
— Этельвирда, — ответил я.
— Ты хочешь, чтобы наследником стал Этельвирд? — удивился священник.
— Этельвирд — жалкий эрслинг, — ответил я. — Его надо было назвать Этельговн, но если говорить о войне между Уэссексом и Нортумбрией, которая непременно случится, то я предпочел бы столкнуться с войском под командованием этой задницы, а не с армией принца Этельстана.
Эдгита нахмурилась. Низко надвинутый капюшон придавал ей сходство с монахиней.
— Ты станешь воевать против моего брата? — серьезно спросила она.
— Только если он вторгнется в мою страну, — сказал я. — Теперь это и твоя страна, госпожа.
Она посмотрела вперед, на Сигтрюгра, и сухо ответила:
— Полагаю, что так.
Какое-то время мы ехали молча. Два лебедя, хлопая крыльями, пролетели над нами на восток, и я задумался, к чему этот знак. Глаза Эдгиты блестели от непролитых слез.
— Он хороший человек, госпожа, — тихо произнес я.
— В самом деле?
— Вряд ли он хотел вступить в этот брак, госпожа, не больше, чем ты. Он расстроен и зол.
— Зол? — спросила она. — Почему... — она умолкла и перекрестилась. — Конечно. Прости. Мне жаль Стиорру, лорд Утред, — Эдгита взглянула на меня, и по ее щекам побежали слезы. — Мне следовало сказать это раньше. Она всегда была добра ко мне в детстве.
Я не хотел говорить о Стиорре и потому сменил тему.
— А когда ты узнала, что выходишь замуж за Сигтрюгра?
Рассерженная внезапным вопросом, она подняла на меня возмущенный взгляд.
— Только на прошлой неделе! — сказала она, и впервые с тех пор, как я ее встретил, немного оживилась. — Меня не предупредили! Явились в монастырь, отозвали меня с молитвы, привезли в Лунден, нарядили и поспешно повезли на север. — Она продолжала рассказывать о той неделе, а я слушал и пытался понять, почему Эдуард так спешил. — Меня ни разу не спрашивали, хочу ли я этого, — горестно закончила Эдгита.
— Ты женщина, — сварливо ответил я, — с чего бы тебя спрашивать?
Она одарила меня взглядом, который мог бы свалить быка, а потом невесело усмехнулась.
— Ты бы спросил, разве нет?
— Возможно, но я никогда не умел управляться с женщинами, — все так же сварливо ответил я. — Твой отец объяснил, почему выдает тебя за короля Сигтрюгра?
— Чтобы заключить мир, — холодно ответила она.
— Это будет своеобразный мир. Сигтрюгр не станет нарушать договор и нападать на южные земли, но саксы придут на север.
— Король Эдуард не нарушит своего слова, — резко сказал отец Амандус, не забыв добавить: — Господин.
— Возможно, — ответил я. — Но думаешь, его преемник будет связан этим договором? — Никто не ответил на мой вопрос. — Уэссекс хочет создать единое королевство для всех, кто говорит по-английски.
— Аминь, — вставил отец Эдсиг, но я его проигнорировал.
— А ты, госпожа, теперь королева последней страны, где говорят по-английски, но правит не твой отец.
— Зачем тогда выдавать меня за Сигтрюгра?
— Чтобы усыпить нашу бдительность. Гуся откармливают, прежде чем зарезать.
Датский священник хмыкнул, но ничего не сказал, и тут с конца длинной колонны подъехал Рорик с Бедвульфом и Винфлед. Я велел захватить только Белку, но брат Бедвульф, видимо, решил присоединиться. Я потянулся за поводьями кобылы Винфлед и поставил ее между собой и Эдгитой.
— Это Винфлед, госпожа. Она христианка, саксонка, и я прошу тебя взять ее в услужение. Она хорошая девушка.
Эдгита слегка улыбнулась Белке.
— Конечно.
Я отпустил поводья лошади Винфлед, и она снова отстала.
— Благодарю, госпожа. Ты увидишь, что Эофервик в основном христианский город.
— В основном, — насмешливо повторил отец Амандус.
— Архиепископ Хротверд сказал то же самое, — кивнула Эдгита. — Кажется, он хороший человек.
— Очень хороший. И твой муж тоже. Он выглядит грозным, но он добр.
— Надеюсь на это, лорд Утред.
— Доброта, — влез отец Амандус, — не есть замена благочестию. Король Сигтрюгр должен научиться любить веру... господин.
— Король Сигтрюгр, — сухо ответил я, — не имеет времени учиться чему-либо. Он отправляется на войну.
— На войну! — пораженно воскликнул священник.
— Нужно убить одного человека.
Эдгита, жертвенная корова, начинала понимать, что соперничество народов — штука сложная. Религия из-за порождаемой ею ненависти тоже сложна. Семейные узы сложны из-за злобы. Эдгита, Эдуард, Эдгива, Этельстан, Этельвирд и Этельхельм представляют собой клубок любви, преданности и ненависти, по большей части ненависти, и все это сложно. Проста лишь война.
И мы с Сигтрюгром отправлялись воевать.

Война нелегка. Обычно проста, но нелегка. Разбираться с амбициями Эдуарда — все равно, что ловить руками угря в темноте. Возможно, он и сам не знал, кого хочет видеть преемником. Или ему было все равно, ибо выбирать преемника означало раздумывать о собственной смерти, а это никому не нравится. В молодости Эдуард имел задатки хорошего короля, но вино, женщины и эль оказались привлекательнее, чем скука государственных дел, и он растолстел, разленился и был нездоров. Хотя в некотором смысле он оказался успешен, достигнув того, чего не сумел его более почитаемый отец.
Эдуард затеял кампанию, которая привела всю Восточную Англию под власть западных саксов, а смерть сестры дала ему шанс включить в свое королевство и Мерсию, правда, Мерсия до сих пор не решила, проклятье это или благословение. За время царствования Эдуарда главная надежда его отца, мечта о едином Инглаланде, почти воплотилась в реальность, и это подсказывало мне, что договор, который мы только что заключили, не стоит и воробьиного писка. Западные саксы, которые и создавали Инглаланд, никогда не оставят намерений поглотить Нортумбрию. Это ясно и просто, и означает будущую войну.
— Необязательно, — сказал мне Этельстан вечером после свадьбы сестры.
— Думаешь, мы просто так отдадим Нортумбрию? — фыркнул я.
— У вас теперь саксонская королева.
— А мой внук — наследник Сигтрюгра, — напомнил я.
Истинность моих слов заставила его поморщиться. Мы встретились во дворце, в комнатке, примыкавшей к королевской капелле. Он пригласил меня и даже послал людей сопровождать по Тамворсигу на случай, если Этельхельм предпримет еще одну попытку убийства. Я пошел с неохотой. Эдгива уже пыталась заручиться моей поддержкой для своих малолетних сыновей, и я подозревал, что Этельстан хотел того же, и потому угрюмо поприветствовал его:
— Если ты звал меня на витан, чтобы получить мою клятву, ничего у тебя не выйдет.
— Сядь, господин, — терпеливо сказал он. — Выпьем вина.
Я сел, а он встал и зашагал по комнате. Мы были одни. Он теребил свой крест, созерцая кожаное полотнище с изображением грешников, падающих в адское пламя, потом, наконец, повернулся ко мне.
— Должен ли я стать королем Уэссекса?
— Конечно, — без колебаний ответил я.
— Так ты меня поддержишь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что предпочел бы сражаться с Этельвирдом.
Он поморщился и опять принялся мерить шагами комнату.
— Отец оставит меня в Честере.
— Хорошо.
— Почему хорошо?
— Там Этельхельму будет сложнее тебя убить.
— Я же не могу прятаться за стенами всю жизнь.
— Тебе и не придется, — сказал я.
— Да?
— Когда умрет твой отец, отправляйся на юг с мерсийскими воинами и потребуй трон западных саксов.
— И сразиться с силами Этельхельма?
— Да, если потребуется.
— Так и сделаю, — решительно заявил он. — И ты мне не поможешь?
— Я нортумбриец. Твой враг.
Он слегка улыбнулся.
— Как ты можешь быть моим врагом? Твоя королева — моя сестра.
— Это правда, — согласился я.
— Кроме того, ты мой друг. — Он остановился возле стола, на котором стоял простой деревянный крест в окружении свечей. Этельстан коснулся его. — Мне нужна твоя клятва, — сказал он, но глядел на крест, а не на меня. Он ждал ответа, я не говорил ничего, и мое упорное молчание заставило его обернуться. — Поклянись перед любым богом, в которого веришь, — сказал он, — что постараешься убить олдермена Этельхельма. Сделай это, и я принесу тебе собственную клятву.
Я удивленно уставился на него. Суровое лицо скрывала тень, но глаза сверкали в неровном мерцании свечей.
— Ты дашь мне клятву?
Он крепко сжал крест, возможно, чтобы убедить меня в своей серьезности.
— Я просил тебя явиться сюда для того, чтобы я дал тебе клятву. Обещание никогда не сражаться против тебя и никогда не вторгаться в Нортумбрию.
Я сомневался, пытаясь понять, какую ловушку таит в себе эта клятва. Клятвы связывают и не должны даваться легко.
— Ты и сам можешь убить Этельхельма, — сказал я.
— Если получится — убью. Но он ведь и твой враг.
— Если я приму твою клятву, обещаешь не вторгаться в Нортумбрию?
— Да. До тех пор, пока ты жив.
— Но с моим сыном ты будешь сражаться? Или с внуком?
— Они должны сами заключить со мной договор, — холодно сказал он. Это значит, Нортумбрия будет захвачена после моей смерти. «А этого, — мрачно подумал я, — ждать уже не так долго». С другой стороны, если Этельстан станет королем, эта клятва даст нам время укрепить Нортумбрию.
— Что произойдет, если отец отдаст тебе приказ вторгнуться в Нортумбрию, пока я жив? — спросил я.
— Откажусь. Если понадобится — стану послушником при монастыре. Если я дам тебе клятву, то сдержу ее.
И сдержит, понял я. С ближайшей свечи потек воск, струйка дыма поднималась к потолку.
— Я не могу убить Этельхельма, пока жив твой отец, — сказал я. — Это стало бы поводом для войны. — Мне пришла в голову другая мысль, и я пристально посмотрел на принца — Ты просишь, чтобы его убил я, только чтобы сохранить совесть чистой?
Он покачал головой.
— Я предлагаю тебе то, чего ты и сам хочешь, господин. Этельхельм пытался убить нас обоих, так давай станем союзниками, чтобы его прикончить.
— А я думал, вы, христиане, предпочитаете разрешать споры, не прибегая к убийству.
Это заставило его нахмуриться.
— Ты думаешь, мне легко желать ему смерти? Но пока он жив, в Уэссексе не будет мира. Если я займу трон, он поднимет против меня мятеж. Он хочет посадить на престол своего племянника и ни перед чем не остановится, чтобы добиться цели.
— Или он хочет трон для себя, — заметил я.
— Да, кое-кто полагает, что это так, — сдержанно подтвердил он.
— И убивая его, — сказал я, — я делаю тебя королем.
Этельстан вскинулся, подозревая, что я обвинил его в недостойных намерениях.
— Думаешь, я молился об этой судьбе? — сурово ответил он. — И не боролся со своей совестью? Думаешь, я не говорил с архиепископом Ательмом?
«Вот это уже интересно», — подумал я.
Это давало основание полагать, что новый архиепископ Контварабурга против Этельхельма или хотя бы поддерживает Этельстана.
— Королевский сан — это ноша, — продолжал Этельстан, и я видел, что он совершенно серьезен. — Я убежден, что способен понести этот груз. Его возложил на меня Бог! Можешь не верить мне, господин, но я постоянно повторяю молитву Христа в Гефсиманском саду: да минует меня чаша сия! Но Христос не считает нужным меня щадить, и я должен испить эту чашу, сколь бы горькой она ни была.
— Когда умирал твой дед, — сказал я, — он говорил мне, что корона Уэссекса оказалась терновым венцом.
— Если она чего-нибудь стоит, — твердо сказал Этельстан, — то и должна быть терновым венцом.
— Ты станешь хорошим королем, — нехотя произнес я.
— И я стану королем, который не станет с тобой воевать.
Я мог не доверять Эдуарду, но Этельстану верил. Он был похож на своего деда, короля Альфреда, человека, всегда державшего слово. Если он сказал, что не станет со мной воевать, значит, не станет.
— Мы кому-нибудь расскажем об этой договоренности? — спросил я.
— Думаю, лучше, если это останется между нами, господин, — сказал он, — и, возможно, нашими самыми близкими советниками. — Он поколебался. — Я могу спросить, чего от тебя хотела Эдгива?
— Моей поддержки.
Он пожал плечами.
— Она честолюбива, — он вложил в эти слова неодобрение, — и, конечно, у нее есть доступ к королевскому уху.
— И не только уху.
— И что ты сказал ей, господин?
— Ничего. Просто пялился на ее сиськи и слушал.
Он скривился.
— Ничего?
— Она слишком умна, чтобы просить у меня чего-нибудь, ибо знает, что я отвечу. Весь тот разговор был лишь ради того, чтобы убедить Этельхельма, будто я ее союзник.
— Она умная женщина, — тихо сказал он.
— Но ее старший сын слишком юн, чтобы стать королем, — сказал я.
— Однако половина западных саксов утверждает, что я бастард, — ответил он, — а другой половине известно, что Этельвирд не годится в правители, и потому, возможно, безопаснее будет избрать ее сына-младенца. — Он взглянул на деревянный крест. — Может, он — верный выбор?
— Он слишком молод. Кроме того, ты старший сын. Трон должен стать твоим.
Он кивнул.
— Я чувствую себя недостойным, — тихо сказал он, — но во время молитв уверился, что стану лучшим королем, чем Этельвирд, — он перекрестился, — да простит Господь мою гордыню.
— Нечего тут прощать, — резко ответил я.
— Этельвирд не должен наследовать трон, — сказал он, все еще тихо, — он насквозь испорчен.
— Обо мне люди говорят и не такое, мой принц, — сказал я, — меня называют убийцей священников, язычником, да и похуже находятся слова, но тебе все еще нужна моя клятва.
Он какое-то время помолчал, опустив взгляд и сложив руки, почти как в молитве, потом посмотрел на меня.
— Я тебе доверяю, лорд Утред. Леди Этельфлед перед смертью сказала, чтобы я тебе верил, чтобы доверился тебе, как когда-то она. И потому, господин, если мне суждено исполнять Божью волю, мне нужна твоя клятва, и ты можешь принести ее перед любым богом, каким пожелаешь.
И я согласился. Я встал на колени и дал ему клятву, а он принес клятву мне, встав на колени. Я подумал, что, давая одну клятву и принимая другую, мы создаем общее будущее. Но хотя мы оба сдержали слово, данное этой ночью, будущее все же показало свой нрав. Wyrd bið ful āræd.

* * *

— Не пойму я, — сказал мне Сигтрюгр, когда мы скакали домой, — для чего им такие проблемы. Почему бы просто не вторгнуться прямо сейчас?
— Потому что они грызутся между собой, как крысы в мешке, — ответил я, — Эдуард хочет вторгнуться, но ему нужна поддержка Этельхельма. Без людей Этельхельма войско Эдуарда уменьшится наполовину.
— Почему Этельхельм его не поддерживает?
— Потому, что сам хочет возглавить вторжение, — предположил я, — и в конечном итоге овладеть большей частью Нортумбрии. Эдуард этого не желает. Он хочет Нортумбрию для себя.
— Так почему бы королю просто не прибить говнюка?
— Потому что Этельхельм силен. Нападение на Этельхельма означает войну между своими. А Этельхельм не поддержит Эдуарда до тех пор, пока тот не объявит Этельвирда следующим королем.
Сигтрюгр фыркнул.
— Чего проще — взять, да и объявить!
— Да, только всякому в Уэссексе, у кого есть хоть немного мозгов, известно, что Этельвирд — кусок дерьма. Если Эдуард назовет его своим наследником, это вызовет новый мятеж. Вероятно, мерсийцы предпочитают Этельстана. Разумные западные саксы хотят кого угодно, только не Этельвирда, но кроме Этельстана. Они могли бы встать на сторону Эдгивы, даже не знаю.
— Почему просто не поддержать Этельстана? Он старший сын!
— Проклятые священники убеждают, что он бастард. И Этельстан провел бо́льшую часть жизни в Мерсии, значит, большинство западных саксов его не знают и сомневаются, что они будут благоденствовать под его правлением. Ретивые христиане его, конечно, поддерживают — по крайней мере те, кто не верит, что он бастард, но бо́льшая часть епископов и аббатов куплены Этельхельмом и потому хотят Этельвирда. И Эдгива тоже противница Этельстана, поскольку считает, что королем должен стать ее сын. Не сомневаюсь, она обретает сторонников, раздвигая ноги. Такая вот королевская свара.
— Так моя королева незаконнорожденная?
— Нет, — твердо ответил я.
— Но так про нее говорят?
— Так говорит церковь.
— И зачем выдавать ее за меня?
— Они считают тебя настолько тупым и думают, что ты поверишь, будто королевский бастард станет залогом их искренности. И потому, что это собьет с толку скоттов.
— А они-то причем?
— Сделав Эдгиту королевой, — предположил я, — ее отец как бы сказал скоттам, что ты вступил с ним в союз. Возможно, теперь волосатые ублюдки дважды подумают, прежде чем пытаться захватить Нортумбрию. Западные саксы не хотят, чтобы ты потерял половину Нортумбрии раньше, чем ее захватят они.
— И даже в этом случае, — сказал он, — Эдгита не такой уж подарок.
— Она славная, — твердо сказал я. — Мне она нравится.
Он рассмеялся и пришпорил коня. Мне нравилась Эдгита. У нее здравый ум, как у брата, и по-своему приятная манера общения. Она фактически стала пленницей в монастыре, смирилась с жизнью в молитвах, а потом, за шесть дней до витана, ее вырвали из уединения, дали поношенную одежду, принадлежавшую предыдущей жене Эдуарда, и отправили на север, в Тамворсиг. Впечатляла скорость, с какой Эдуард принял это решение, я задумался, зачем он так торопился, и решил, что этот брак был жестом, но предназначенным не Сигтрюгру.
Смерть моей дочери дала Эдуарду или, вернее, его ближайшим советникам, неожиданную возможность сделать Этельхельму хитрое предупреждение. Признавая Эдгиту собственной дочерью и делая ее королевой, Эдуард намекал, что может и ее брата-близнеца сделать королем, а это угрожало будущему Этельвирда, племянника Этельхельма. Однако, сохраняя надежды Этельхельма, Эдуард сделал так, чтобы на витане на почетном месте сидел только Этельвирд. «Двор западных саксов — настоящее осиное гнездо», — подумал я и тайком добавил в королевский рой собственное жало.
А тем временем мы скакали на север, на войну.

Часть третья 
Орлиная крепость 

Глава 1 

В Беббанбурге волны всё так же бились о берег, а ветер приносил запах соли и крики чаек. Похоже, я отсутствовал слишком долго.
И в Беббанбурге мне пришлось выслушивать соболезнования по поводу Стиорры, люди гневались на ее убийц, а мне оставалось лишь пообещать отомстить. Выполнить обещание — совсем другое дело. Я знал, что Скёлль где-то в Кумбраланде. И это всё. На побережье он или среди холмов, я не ведал. Брат Бедвульф, оставшийся с Белкой в Эофервике, сказал, что Скёлль захватил серебряные копи в холмах, но, когда я нажал на него, признался, что почти ничего об этом не знает.
— Я слышал, что говорили о нем люди, и всё, господин. Мне известно только, что он жил далеко к северу от дома Арнборга.
— И у него серебряные копи?
— Так говорят, господин.
До меня доходили слухи о серебряном руднике в Кумбраланде, но подобные истории встречаются часто, а рудники обычно иллюзорны. Однажды моего отца привели в восторг россказни о золотой шахте в холмах, и много недель он рассуждал о богатстве, которое мы вскоре обретем, и о монетах, которые он станет чеканить, но поисковые отряды ничего не нашли. Гораздо проще рискнуть встречей с призраками или драконами и раскапывать курганы древних, хотя обычно в их могилах не встречалось ничего, кроме дешевой посуды и иссохших костей.
Я поделился слухами о серебряных копях с Сигтрюгром, зная, что его люди теперь начнут искать в холмах как серебро, так и Скёлля. Я и сам отправлял отряды, обычно по двадцать воинов, но наказывал им избегать стычек со сторонниками Скёлля.
— Мне просто нужно знать, где он обитает, — объяснял я, — узнайте это и возвращайтесь домой.
Первым побуждением Сигтрюгра, как и моим, было желание собрать армию и немедленно помчаться на запад, но холодный расчет заставил притормозить. В Линдкольне, Эофервике и Беббанбурге следовало оставить гарнизоны для обороны, как это сделано в малых крепостях Нортумбрии. Хотя Уэссекс и подписал мирный договор, но, если мы заберем из гарнизонов лучшие войска, соблазн может стать непреодолимым, а я не настолько доверял Эдуарду, чтобы давать ему такую возможность.
Кроме того, к нашим землям присматривались и скотты, и сильные гарнизоны северных крепостей удерживали их от вторжения. Если мы оставим в крепостях серьезные гарнизоны, то для похода в Кумбраланд соберем всего около трехсот пятидесяти человек, и эта сила будет сведена на нет, если придется таскаться от деревни к деревне и ввязываться в стычки с единственной целью — найти врага, пока тот будет следить за нами и устраивать засады. Я убедил Сигтрюгра, что лучшее решение — обнаружить волчье логово, а затем двинуться прямо туда и сокрушить врага, но для этого его нужно еще найти, а Скёлль, очевидно, хорошо спрятался.
Самый большой отряд, который я отправил на запад, возглавил мой сын. Он повел за собой сорок три хускарла и последовал вдоль большой стены, построенной римлянами поперек Британии. Старые каменные форты у стены привлекали поселенцев, и я подумал, что можно порасспрашивать их насчет Скёлля.
— Но, если встретишь его, — предупредил я сына, — не вступай в сражение.
— Ты хочешь, чтобы я сбежал?
— Если бы мой старший брат в свое время сбежал, то теперь он был бы лордом Беббанбурга, а не я. Иногда сбежать — это самое умное решение на войне.
Так что я выжидал, и пока я выжидал, у меня осталась одна неприятная обязанность — поговорить с Эльсвит, женой моего сына. Она была сестрой Этельхельма-младшего и осталась вместе с отцом, которого я держал в заключении в Беббанбурге, и находясь рядом с ним во время его болезни до последней минуты, она забеременела. Я не мог винить сына. Эльсвит была хрупкой, нежной, красивой девушкой с золотистыми волосами и молочно-белой кожей. Ее личико могло свести с ума любого мужчину.
«Да она просто хренова эльфийка», — сказал Финан, впервые ее увидев, и я боялся, что эльфийка окажется слишком хрупкой для деторождения, но она пережила первые роды и сейчас вынашивала второго ребенка. Повивальные бабки сошлись на том, что она здорова, но для верности сожгли корень мандрагоры, растерли пепел, смешали с коровьим молоком и намазали этим ее живот.
Конечно, она была христианкой, но, тем не менее, носила подаренное мной ожерелье с золотой кошкой, символом Фрейи, хранившей женщин в родах. Оно было на ней и в тот день, когда мой сын увел отряд на юго-запад, и когда он скрылся из вида, я гулял с ней по стенам Беббанбурга, обращенным к морю. День выдался ветреный, море покрылось белыми барашками, на кромке песка под нами кипели буруны, а ветер трепал ее светлые волосы.
— Я люблю это место, — сказала она.
— В самом деле?
— Конечно, господин.
— Твой дом в Уэссексе ведь намного удобнее?
— Конечно, господин, — улыбнулась она, — но здесь я чувствую себя свободной.
Она одарила меня улыбкой, способной затмить солнце. Она оказалась в Беббанбурге в тринадцать, и прежде чем мой сын разрушил планы ее отца, считалась одной из самых завидных невест во всех землях саксов. Огромное богатство и власть ее отца обеспечили приданое воистину королевских размеров, и заморские короли слали к ее отцу послов, возвращавшихся с рассказами о ее красоте.
Отец тщательно стерег ее, собираясь выдать за человека, который усилит его могущество. Он хотел, чтобы Эльсвит стала женой великого лорда или даже короля, увешанной драгоценностями и с золотой короной на голове, но настолько ненавидел меня, что был готов предложить ее моему кузену, лишь бы я не вернул себе Беббанбург, а еще лучше — сдох в попытке это сделать. Однако мой кузен мертв, Этельхельм-старший тоже в могиле, а его драгоценная дочь с языческим амулетом на шее ходит по стенам Беббанбурга в шерстяном платьице и плаще из тюленьей кожи.
— Ты знаешь, — осторожно сказал я, — что я встречался с твоим братом в Тамворсиге?
— Да, господин.
— Мы почти не говорили.
— Ты упоминал об этом, господин, — кротко ответила она.
— Но я не говорил тебе, — добавил я сурово, — что он пытался меня убить.
Она была, как я понимаю, слишком молода, чтобы правильно ответить, и только смешно пискнула от удивления. Мы продолжили прогулку.
— И должен сказать, — продолжил я, — что я принес клятву.
— Клятву, господин?
— Убить твоего брата.
Она опять что-то пискнула и отвернулась, глядя на серое море с бегущими к горизонту белыми барашками волн. Ни единого корабля, только ветер и волны, разбивающиеся в яркие брызги о берега островов Фарнеа. Я взглянул ей в лицо, ожидая увидеть слезы в синих глазах, но вместо этого она едва заметно улыбнулась.
— Братья, — сказала она, не отводя взгляда от моря, — никогда не были ко мне добры, господин. А Этельхельм был самым жестоким.
— Жестоким?
— Он старше меня, — сказала она, — много старше! И он меня не любил.
— Он тебя бил?
— Не сильно, не часто, но он злой. Однажды мать подарила мне ожерелье из гагата, красивое, и Этельхельм его отобрал. Он брал себе все, что хотел, а если я плакала — давал пощечины, но только шлепал. — Она покачала головой. — То ожерелье он отдал рабыне на кухне.
— Которая, без сомнения, его заработала.
Она удивленно посмотрела на меня и рассмеялась.
— Да, и спустя девять месяцев родила девочку, правда, ребенок умер. — Она тронула свою золотую кошку, а потом взяла меня под руку. — Когда мне исполнилось восемь, отец подарил мне лошадь, и я назвала ее Стифар, поскольку она походила на маленького поросенка. — Она рассмеялась, вспоминая о своей лошади. — А когда я впервые попробовала сесть на Стифара, брат подложил под седло репейник. Он думал, что это весело! И бедный Стифар, конечно, взбрыкнул и сбросил меня. Я сломала ногу!
— Отец наказал Этельхельма?
— Он тоже смеялся. — Теперь она смотрела серьезно. — Отец не всегда был жесток. Иногда он бывал и щедрым.
Я повел ее на север по высокой площадке.
— Значит, ты не рассердишься на меня, если я убью твоего брата? — спросил я.
— Он твой враг, господин, я знаю. — Она поколебалась и, нахмурившись, добавила: — Я теперь твоя дочь и потому буду молиться за тебя.
Итак, рассказать невестке о том, что я поклялся убить ее брата, оказалось довольно легко, а вот найти Скёлля — гораздо сложнее. Для начала, похоже, он знал, что его ищут, поскольку враги преследовали два мои отряда, и одного человека убили, но никто из разведчиков не вернулся с полезными сведениями. Гонец из Эофервика сообщил, что Сигтрюгру повезло не больше.
— Этот Скёлль будто призрак, — сказал мне посланник. — Все о нем слышали, но никто не знает, где он.
— Или просто боятся говорить.
— Король Сигтрюгр верит, что колдун способен скрыть дом Скёлля. Укутать его облаком.
Я тронул молот, опасаясь за сына. Мы бились не только со Скёллем, самим по себе уже достаточно грозным, но и с его колдуном. Я велел Утреду-младшему возвращаться через десять дней, но прошло уже две недели, а он не вернулся. Эльсвит часами молилась в маленькой часовне Беббанбурга, а Финан в поисках вестей повел тридцать человек на юго-запад, но никто не слышал о какой-либо битве в дальних холмах.
— Он вернется, — заверила Эдит, разыскавшая меня на обращенных к холмам стенах Беббанбурга.
— Он бывает упрямым, — сказал я.
— Как и ты, — ответила жена с улыбкой и положила руку поверх моей, — он вернется, я обещаю.
— Ты видишь будущее? — недоверчиво спросил я.
— Ты всегда говорил, что нужно доверять своим чувствам, — ответила она, — и я говорю тебе, он вернется.
Когда-то Эдит была моим врагом, а теперь стала женой. Она умная женщина, опытная в сложном танце честолюбцев, который выучила, будучи любовницей Этельреда, мужа Этельфлед, правителя Мерсии и моего врага. Я рассказал Эдит о своем договоре с Этельстаном, и она его одобрила.
— Он станет следующим королем, — сказала она.
— Этельхельм будет драться, чтобы этому помешать.
— Да, но мерсийцы будут драться на стороне Этельстана.
Вероятно, это правда. Унаследовав трон, Эдуард устыдился клейма бастарда на его старшем сыне и отослал мальчика в Мерсию, где его растила Этельфлед. Так я и стал его защитником. По рождению Этельстан был западным саксом, но для мерсийцев стал своим.
— Говоришь, епископ Ательм выступает против Этельхельма? — спросила Эдит.
— Думаю, да.
— Значит, церковь поддержит Этельстана.
— Только не те церковники, что берут взятки Этельхельма. И у церкви нет воинов.
— Но воины боятся за свои души и прислушиваются к церковникам.
— Как только я умру, — холодно заметил я, — церковь примется побуждать Этельстана вторгнуться в Нортумбрию.
— Тогда хорошо, что твой сын христианин, — улыбнулась она.
— Будь он проклят, — сказал я, касаясь молота, — если он еще жив.
— Он жив, я знаю. — Эдит прикоснулась к кресту на груди.
Она оказалась права, мой сын был жив, и ему крупно повезло. Уходил он с сорока тремя бойцами, а вернулся только с двадцатью семью, причем из них шестеро раненых. Они въехали через ворота Черепа и выглядели потерпевшими поражение. Так оно и было. Мой сын с горечью бросил, не глядя мне в глаза:
— Мы попали в засаду.
Засаду устроили умело. Мой сын дошел почти до конца великой римской стены, заглядывая в каждую усадьбу и дом по пути и расспрашивая про ульфхеднаров или собирая слухи о Скёлле, но не узнал ничего, пока не достиг поселения под самым большим фортом длинной стены, стоявшим над рекой Иртинам. Мы называли этот форт Спурой, поскольку стены его стояли на выступе холма. А поселение выстроили под ним, на южном берегу Иртинама.
— Один человек сказал, что знает, где живет Скёлль, — объяснял сын, — он сказал, что Скёлль захватил двух его дочерей, и утверждал, что преследовал налетчиков, ушедших на юг.
— И ты ему поверил? — спросил я. — Крестьянин осмелился преследовать ульфхеднара?
— Другие сказали то же самое, господин, — вмешался фриз Редбад, преданный моему сыну. — Двое из них тоже потеряли дочерей.
— И кто эти люди? — спросил я. — Датчане, норвежцы, саксы?
— Саксы, — с тоской ответил сын, понимая, как неубедительно теперь выглядит его рассказ. — Они говорили, что арендуют земли у монахов из Кайр Лигвалида.
Кайр Лигвалид находился в дальнем конце великой стены. Я довольно часто бывал там и подумал, не означает ли расселение такого большого числа норвежцев по побережью Кумбраланда гибель для монастыря и окружающего его городка. Ничто из сказанного моим сыном не давало ответа на этот вопрос, хотя обманувшие его саксы и заявляли, что их семьи нашли приют за высокими монастырскими стенами.
— И сколько жителей было в этом поселении?
— Шестеро, — ответил мой сын.
— И они знали, где живет Скёлль?
— Они сказали, он живет в Хибурге.
— Хибург? — Я никогда не слышал о таком месте. Название означало «Крепость на высоте» и могло относиться к любому из сотни древних фортов, венчавших холмы Британии.
— Они не смогли объяснить, как туда добраться, — ответил сын, — но предложили отвести нас.
— Они уверяли, что Скёлль сейчас в отъезде, — вмешался Редбад, — говорили, что он ушел на юг, господин, воевать с налетчиками.
— Мне это показалось правдоподобным, — добавил мой сын, — потому что Сигтрюгр отправил людей на юг Кумбраланда.
— Верно, — согласился я.
— Вот только Скёлль не ушел на юг, — печально продолжил сын.
Скёлль поджидал на другой стороне холмистой долины. Его люди скрывались за гребнями обоих холмов, и когда всадники моего сына оказались в центре долины, ульфхеднары пошли в атаку. Воины в серых плащах, серых кольчугах и на серых лошадях помчались вниз по склонам, не оставив маленькому отряду ни единого шанса. Сын вздрогнул, описывая мне эту сцену.
— А ты не догадался отправить разведчиков на вершину? — огорченно спросил я.
— Я верил тем, кто нас вел, а они сказали, что Скёлль и бо́льшая часть его людей ушли на юг.
— Они говорили очень убедительно, господин, — вставил верный Редбад.
— И я посчитал, что разведчиков на гребнях холмов может заметить гарнизон, оставленный в Хибурге, — продолжил сын, — а я хотел подобраться незамеченным.
— И те, кто вас вел, оказались людьми Скёлля?
Сын кивнул.
— Они присоединились к нападавшим.
Отчасти я понимал, почему сын обманулся. Будь люди, что его завлекли, норвежцами или датчанами, он проявил бы куда бо́льшую осторожность, но христиан-саксов он счел союзниками. Скёлль, должно быть, подкупил этих шестерых — напоминание о том, как хитер этот предводитель ульфхеднаров. По слухам, Скёлль христиан ненавидел и с наслаждением убивал священников, но, видимо, знал, как соблазнить их и как использовать.
Мой сын спасся лишь потому, что Скёлль на миг опоздал с атакой. Ульфхеднары без оглядки понеслись вниз по склону долины, но вместо того, чтобы ударить по передней части колонны моего сына, нападавшие врезались в середину. У воинов в задних рядах не было никаких шансов, но сын и те, кто спасся вместе с ним, ускакали прочь. За ними, конечно, гнались, и в той дикой погоне они потеряли еще двоих, но у Беббанбурга добрые кони, и мой сын вернулся домой.
Он пришел с поражением, и я знал это горькое чувство, еще более страшное от того, что приходится сообщать женам и детям о гибели мужей и отцов. Я понимал стыд своего сына за то, что он так легко потерпел поражение, что так неразумно решил скакать в незнакомые земли без разведчиков, за то, что унижен врагом, и, возможно, самое худшее — за то, что потерял доверие воинов.
Христианам нравится мечтать о совершенном мире, о месте без войн, где клинки мечей перекованы на орала, где лев спит рядом с ягненком. Это сон. Войны всегда были и будут. До тех пор, пока мужчина желает заполучить чужую жену или чужую землю, или скот, или серебро — войны неизбежны. И пока хоть один священник проповедует, что его бог — единственный или лучший, на земле будут войны.
Король Альфред, любивший мир, потому что мирная жизнь способствует молитвам, науке и процветанию, тем не менее, стремился завоевать занятые датчанами земли и истребить поклонение старым богам. Он бы сделал это путем убеждения — если бы сумел, но что могло убедить датчан уступить свои землю, свои законы и веру? Только меч. Поэтому миролюбивый Альфред перековал свои орала в мечи, собрал войско и приступил к исполнению христианского долга — к обращению врагов в свою веру.
А до тех пор, пока существует война, будут и военачальники. Что заставляет воина идти за своим предводителем? Успех. Воин хочет триумфа, он хочет серебра, хочет земель и полагается в этом на своего господина. Мой сын — неплохой воин, скажу больше, я им горжусь, а когда умру, он будет владеть Беббанбургом, а за ним — его сын. Но чтобы удерживать крепость, ему нужны люди, которые в нем уверены. Те, кто пойдут за ним, ожидая победы. Одно поражение от руки Скёлля еще не разрушит репутацию моего сына, но теперь он нуждался в победе, чтобы показать — он тот, кто даст воинам и землю, и серебро, и скот, которых они жаждали.
Простой способ дать ему победить — отправить на север, разорять земли скоттов, но, когда Нортумбрии угрожает Скёлль, злить скоттов — последнее, чего мне хотелось бы. Один враг за раз, вот это разумно. Кроме того, я считал, что грядет много битв, и Утред-младший получит свой шанс.
А потом я подумал — если лидерство заключено в успехе, как же выстоял Скёлль? Он лишился земель в Ирландии и отступил на восток, за море. Провел своих воинов через Нортумбрию, ворвался в ворота Эофервика, а потом его вышвырнули. Он гнал меня на юг, до Меймкестера, где ему пришлось отказаться от сражения и отступить. Всё это — далеко не успех. Ему удалось захватить немного скота и рабов, но потери значительно перевесили добычу. Однако из того, что я о нем знал, следовало, что его мощь увеличилась. Норвежцы известны тем, что бегут от неудачливых предводителей, их преданность ярлу тает при поражениях, но репутация Скёлля только улучшилась. Люди боялись его, боялись его ульфхеднаров, но страх куда слабее неудач, а Скёлля преследовали неудачи. Тем не менее, воины его не покинули, даже новые люди клялись ему в верности.
— Это все проклятый колдун, — сказал Финан.
Это наверняка и есть ответ. Снорри внушал такой страх, что даже провалы Скёлля не могли убить в его людях веру в конечный успех. Скёллю подчинялся колдун, способный заглядывать в будущее слепыми глазами, а его пустые глазницы убивали на расстоянии. Я его боялся! Воины говорили про Серый Клык, меч Скёлля, но настоящим оружием был Снорри и его репутация колдуна, которая заставляла все больше людей поднимать над своими крышами флаг Скёлля с оскаленным волком, привлекала корабли с воинами из Ирландии и с западных островов Шотландии и заставляла давать клятву Скёллю. Его сила росла, и каждое новое сообщение заставляло меня пожалеть, что мы не разгромили его раньше. Поговаривали, что у Скёлля пятьсот воинов, спустя неделю они превратились в семьсот, и ни Сигтрюгр, ни я не знали, где правда, как не знали, где искать Скёлля.
— Хибург, — растерянно сказал я, — может, вовсе и нет никакого Хибурга!
Однако разведчики Сигтрюгра слышали то же название. Похоже, Хибург существует, только где? Я начал бояться слухов, что страшный колдун Скёлля на самом деле владеет силой, способной скрыть его крепость, но, когда я уже готов был отчаяться и поверить, что нам не разгадать эту тайну, она раскрылась самым неожиданным образом.
Это произошло в тот день, когда в Беббанбург доставили письмо. Послание из Честера от Этельстана, адресованное Сигтрюгру, который, в свою очередь, передал его мне, доставил мерсийский священник, отец Свитред, духовник Этельстана, его сопровождали шестеро мерсийских воинов, а также священник помоложе, явно напуганный неодобрительными взглядами Свитреда и его острым языком.
— Мы посланы, — высокомерно заявил отец Свитред, — чтобы убедиться в исполнении королем Сигтрюгром договоренностей, достигнутых в Тамворсиге. Нам также поручено доставить королю это письмо. — Он протянул мне письмо, не дав возможности прочитать. — В соответствии с договором, — продолжил он, — король Сигтрюгр обещал защищать христиан в своем королевстве.
— Обещал, — согласился я.
— Однако король Скёлль убил всех проповедников в Кумбраланде, — возмущенно сказал священник.
— Король Скёлль? — спросил я, потрясенный этим «король».
— Именно так он теперь себя называет.
— Именно так он теперь себя называет, господин, — подчеркнул я, дождался, когда священник произнесет это слово, и развернул письмо.
Этельстан писал, что получил тревожные вести из земель к югу от Риббела, «кои земли», — как сообщал он, — «являются нашими, управляются именем нашего отца, короля Эдуарда, и куда христианский народ бежит, спасаясь от гнусных преследований язычника, называющего себя королем Скёллем. Тот же Скёлль послал свое воинство в наши земли у Риббела, причинив большой ущерб нашим людям, их жилищам и домашней скотине. Хуже того, к великой скорби всех христиан, братья, которых мы отправили нести свет язычникам, подло преданы мукам». Дальше в письме указывалось, что обязанность Нортумбрии — остановить Скёлля, «и, если вы отклонились от истинного пути в исполнении сего долга, наш славный король Эдуард отправит войска в ваши земли, дабы наказать злодея».
— Скёлль в самом деле убил проповедников? — спросил я Свитреда. Мы с ним говорили на свежем воздухе, за пределами большого дома. Я отослал и его свиту, и робкого молодого священника, чтобы нашли себе пищу и эля.
— Он их замучил. — Свитред содрогнулся от отвращения.
— Это странно, — ответил я, — ведь некоторые из христиан-саксов с ним заодно.
— Дьявол пробирается на эту землю, — сказал мне Свитред, — и творит свое зло.
Я снова перечитал письмо. Формальное и холодное, и это убеждало меня, что оно не от Этельстана, хотя там стоят и его печать, и подпись. Написано, вероятно, священником.
— Ты сам это написал? — спросил я у Свитреда.
— Да, по приказанию принца.
— И копия отправлена королю Эдуарду?
— Конечно. — Я ждал, и он неохотно добавил: — Господин.
Это письмо, думал я, на самом деле предназначено Эдуарду, как заверение в преданности Этельстана. Тем не менее, оно подтверждает, что Скёлль стал сильнее. Кроме того, письмо содержит намек на то, что жестокость Скёлля может стать для саксов причиной объявить о нарушении договора, что оправдает вторжение в Кумбраланд, и если это произойдет, Нортумбрия никогда больше не будет править в западной части своих земель. После завоевания они станут частью саксонского Инглаланда.
— Надеюсь, ты уничтожишь этого варвара, — заметил отец Свитред, когда я закончил читать, и по-прежнему неохотно добавил: — Господин.
— Я поклялся его убить, — кратко ответил я, не нуждаясь в том, чтобы христианский священник напоминал мне о долге.
— Ты так говоришь, только ничего не делаешь! — возразил Свитред, и его глаза широко распахнулись от изумления при виде долговязого человека, взбирающегося по ступенькам на каменную площадку перед главным домом Беббанбурга, где мы беседовали.
Седые волосы приближавшегося к нам спадали до пояса, лицо светилось восторгом, но отца Свитреда сразила его одежда — ряса, верхнее облачение священника, митра и мантия. В левой руке он держал епископский посох, а на правой носил тяжелое серебряное кольцо с янтарем. Он, казалось, был счастлив встретиться с отцом Свитредом и, не обращая внимания на меня, протянул священнику правую руку.
— Целуй! — приказал он. — Целуй же!
Отец Свитред был так ошарашен, а возможно, и потрясен сияющим одеянием незнакомца, что слегка поклонился и покорно поцеловал епископское кольцо.
— Ты явился из Рима? — сурово вопросил длинноволосый.
— Нет, — запнулся Свитред, все еще в замешательстве.
— Ты не из Рима! — возмутился вновь прибывший.
— Из Честера.
— Силы небесные и земные, что такое Честер! Папский трон в Риме, невежественный ты глупец, козлиное дерьмо, порождение Вельзевула! Ключи рыбака должны принадлежать мне. Сам Господь так повелел.
Отец Свитред, расслышав в английском говорившего датский акцент, понемногу пришел в себя. Отступил на шаг, нахмурился. Множество датчан приняли христианство, но пока еще ни один из них не стал епископом.
— Кто ты такой? — спросил Свитред.
— Я тот, кто будет править царствием Христовым на земле! Помазанник Господа!
— Отец Свитред, — вмешался я, — познакомься с епископом Иеремией.
Реакция отца Свитреда была именно такой, как я и хотел. Он сделал еще шаг назад, изобразил в воздухе крестное знамение в сторону Иеремии и рассвирепел.
— Еретик! — прошипел он. — Порождение сатаны!
— Епископ Иеремия, — я подсыпал соли на раненую гордыню Свитреда, — мой арендатор в Линдисфарене. Ты задолжал мне плату, епископ.
— Господь подаст, — беззаботно ответил Иеремия.
— Ты говорил это еще полгода назад, а он до сих пор не подал.
— Я ему напомню, — ответил Иеремия.
Сказать по правде, я никогда и не надеялся получить плату от Иеремии, к тому же не был вполне уверен, что Линдисфарена моя. Это были земли церкви, место, где стоял большой монастырь святого Кутберта, разграбленный и сожженный датчанами несколько поколений назад. Церковь до сих пор не заселила остров, исстари находившийся под защитой Беббанбурга, и к пущей злости церковников, я разрешил Иеремии и его последователям поселиться в руинах старого монастырского дома. Подозреваю, злились они оттого, что Иеремия был примерно таким же добрым христианином, как и я.
Его настоящее имя было Дагфинр Гундарсон, но ярл Дагфинр, датчанин, превратился в Иеремию, самопровозглашенного епископа. Он служил Рагнару-младшему, чей отец меня вырастил, но однажды утром Дагфинр появился голым в главном доме Дунхолма, объявил, что он теперь сын христианского бога, принявший имя Иеремия, и что язычник Рагнар должен ему поклоняться. Брида, жена Рагнара, ненавидевшая христиан, потребовала, чтобы Дагфинра предали смерти, но Рагнар лишь позабавился и оставил Иеремию в живых. Епископ был, конечно, безумен, но даже помешанный может иметь какой-то разум, и Иеремия преуспевал. Он владел кораблем под названием Богоматерь и рыбачил на нем, а его успех привлекал последователей, безземельных людей, которых он называл своим стадом.
— Я принес тебе весть от Бога, господин, — заявил он, оттолкнув в сторону возмущенного Свитреда, чтобы объяснить мне свой визит. — Но сперва должен с большим удовольствием сообщить, что мое стадо прилежно работало и изготовило соль, которую ты можешь у нас приобрести.
— У меня уже есть соль, епископ.
— Он не епископ! — зашипел Свитред.
— Да испражнится дьявол в твой рот, — надменно произнес Иеремия, — и пусть черви гадят в твой суп. — Он опять обернулся ко мне. — Моя соль — не простая соль, господин. Ее благословил сам наш Искупитель. Это соль Спасителя нашего. — Он торжествующе ухмыльнулся. — Если купишь ее, господин, — лукаво добавил он, — у меня появится серебро, чтобы отдать тебе арендную плату!
Временами я думал, что он вовсе не безумен. Как и Рагнара, он меня забавлял.
— Я давал тебе серебро на прошлой неделе, — напомнил я, — за селедку и лосося.
— Те монеты я отдал бедняку, господин, так велел мне агнец Божий.
— Ты и есть тот бедняк?
— Сын Человеческий не имеет места, где преклонить голову, — загадочно произнес Иеремия и обернулся к потрясенному Свитреду. — Ты женат?
— Нет, — чопорно ответил Свитред.
— Я считаю груди жены прекраснейшей подушкой, — радостно произнес Иеремия. — Нашему Господу следовало бы жениться. Он бы лучше спал.
— Еретик, — возмутился Свитред.
— Да влезут черви в твою задницу, — сказал ему Иеремия, потом обернулся ко мне, и на минуту мне показалось, что он собирался расспросить меня о грудях Эдит, но у него на уме были совсем другие вопросы.
— Слышал ли ты про Скёлля Норвежца, господин?
Меня вопрос потряс.
— Конечно, слышал.
— Тиран и варвар, называющий себя королем, — презрительно продолжил Иеремия. Он перешел на свой родной язык, видимо, не хотел, чтобы Свитред понял наш разговор. — Он враг Господа, господин. Ты встречал его?
— Да, встречал.
— И ты жив! Слава Богу!
— Откуда ты знаешь о Скёлле?
Он ответил мне изумленным взглядом.
— Как откуда? Ведь ты говоришь со слугами, господин?
— Разумеется, говорю.
— Ну, а я — слуга Господа.
— Это он тебе рассказал?
— Ну конечно, Он! И очень подробно, — он бросил взгляд на отца Свитреда, словно хотел удостовериться, что священник не понимает его слов. — Бог приносит мне вести, господин, но случаются времена, — он понизил голос, — когда мне хочется, чтобы он меньше говорил. Я ведь на Нем не женат!
— Значит, ты услышал о Скёлле.
Я сомневался, что Иеремии нашептал о нем бог, но страшные истории о жестокости Скёлля распространялись по всей Нортумбрии и вполне могли достичь Линдисфарены.
— Язычник спустился со своей высоты, — нараспев заговорил Иеремия, — и Бог желает, чтобы ты сокрушил его. Таково послание Господа тебе, господин, чтобы ты сокрушил его! — Иеремия подтянул заляпанную грязью рясу и полез в кошель, висевший на поясе. Порывшись в нем, он извлек камень размером с грецкий орех и протянул мне. — Вот, господин, это поможет тебе в битве.
— Галька?
— Господин, — с трепетом в голосе произнес Иеремия, — это тот самый камень, которым Давид убил из пращи Голиафа!
Я взял камень, выглядевший в точности так же, как миллион других на отмели Линдисфарены. Мне было известно, что Иеремия собирает реликвии, совершенно никчемные, но для него все они настоящие и священные.
— Ты точно хочешь, чтобы я это взял? — спросил я.
— Бог велел мне отдать его тебе, господин, дабы даровать великую мощь. Сей камень — священнейший и драгоценный предмет, он даст тебе силу одолеть всех врагов. — Он перекрестился, и отец Свитред неодобрительно шикнул. — Дерьмо капает с твоего языка, — добавил Иеремия, на этот раз по-английски, свирепо взглянув на Свитреда.
Я вдруг вспомнил, что сказал Иеремия минуту назад.
— Ты упоминал какую-то высоту.
— Тот варвар поднялся наверх, — сказал он, — и должен быть низвергнут.
— Тебе известно, что Скёлль живет где-то на возвышенности? — осторожно поинтересовался я, не вполне уверенный, что Иеремия меня услышал, и тем более, не надеясь, что он скажет правду.
— Очень высоко, господин! Место его убежища касается облаков и лежит над ямой, полной серебра.
Я удивленно уставился на него.
— Ты знаешь, где это?
— Конечно, знаю! — Он вдруг заговорил совершенно здраво. — Ты помнишь ярла Хальфдана Безумного?
Я покачал головой.
— Нет, а что?
— Бедняга лишился рассудка и атаковал Дунхолм. Ярл Рагнар, конечно, убил его, а потом мы отправились на север и разорили его поместье. Это случилось еще до того, как Бог призвал меня к себе на службу. — Иеремия высморкался в край затейливо расшитой мантии, при этом отец Свитред содрогнулся. — Крепость Хальфдана Безумного — премерзкое место, господин! Ее построили римляне.
— Так где это?
— Господи, Господи, Господи, — забормотал Иеремия, видимо, призывая своего бога помочь ему вспомнить. — Ты знаешь дорогу из Йорвика на Кайр Лигвалид?
— Знаю.
— Примерно в полете ангела от Кайр Лигвалида в холмы уходит другая римская дорога. Она круто поднимается вверх, господин. Если ты последуешь той дорогой, то отыщешь форт Хальфдана. Он затерян в холмах, очень далеко и на большой высоте.
— Хибург, — произнес я.
— Он стоит высоко! — подтвердил Иеремия. — А чем выше взбираешься, тем ближе подходишь к Богу. Я подумываю о том, чтобы выстроить башню, господин.
— Далеко ли это — «в полете ангела»? — спросил я.
— Очень высокую башню, чтобы Богу стало удобнее со мной говорить, господин.
— Полет ангела, — напомнил я.
— А! Всего полдня пути, господин. — Он просиял, что-то вспомнив. — Крепость Хальфдана стоит в верховьях Тинана. Следуй вдоль русла реки, и придешь туда, где сможешь его уничтожить, но молись, господин, молись! Там стена, рвы и насыпи, но я стану умолять Господа даровать тебе победу. Господь Саваоф с тобой, ты не можешь потерпеть поражение!
— Но как ты можешь знать точно, что Хибург — форт Хальфдана? — спросил я, молясь, чтобы он не ответил, что ему так сказал бог.
— Я не уверен, — совершенно здраво заговорил Иеремия, — но все говорят, что Скёлль поселился над ямой с серебром. Где еще это может быть?
Чутье подсказывало, что воспоминания Иеремии о налете Рагнара-младшего — правда, а значит, Хибург находится чуть к югу от великой стены и не так уж далеко от места, где попал в засаду мой сын.
— Яма с серебром? — переспросил я.
Иеремия посмотрел на меня так, будто это я ненормальный, но потом понял.
— Там были свинцовые копи, господин.
— А серебро плавят из свинца, — сказал я.
— Свет приходит из тьмы, — радостно провозгласил Иеремия, — а серебро нужно раздавать беднякам, господин. — Он многозначительно посмотрел на камень из пращи, который я до сих пор держал в руке. — Это очень ценная реликвия, господин. Сам царь Давид ей владел!
Я понял, что он хочет серебра, и отсыпал ему монет — за то, что дал такие нужные сведения. Иеремия шмыгнул носом и довольно посмотрел в сторону моря.
— Прилив поднимается, господин. Может, я преклоню здесь голову на ночь?
— Ты прихватил подушку? — спросил я.
Он хитро улыбнулся.
— Она внизу, господин.
И он указал на нижнюю крепость.
Этим вечером Иеремия не смог бы вернуться домой, поскольку в высокий прилив перешеек до Линдисфарены скрывался под водой, а чокнутому епископу частенько хватало ума посещать Беббанбург, когда подступал прилив, не дающий ускакать обратно, чтобы разделить с гарнизоном ужин, всегда лучше, чем стряпня его паствы.
— И может быть, нам дадут немножко поесть? — добавил он.
— Тебе будут рады, — сказал я, и это правда, поскольку я полагал, что Иеремия сообщил, где искать Скёлля.
Однако мне это не пригодилось, по крайней мере пока, потому что на следующий день Скёлль сам к нам явился.

Он приблизился, и никто не доложил о его появлении. Это тревожило. Если бы отряд вооруженных скоттов прискакал охотиться на рабов или скотину, мы бы услышали об этом от бегущих людей. Некоторые спасались бы в тайных убежищах в лесу или на холмах, другие бежали или скакали, чтобы предупредить соседей, новость распространялась бы и дошла до Беббанбурга. Но Скёлль просто прибыл, без предупреждения. Должно быть, он вел своих воинов прямо через холмы, не останавливаясь, чтобы грабить и жечь дома. Они так гнали лошадей, что, когда появились на холме над деревней, никто не успел нас предупредить. Скёлль явился теплым весенним днем, почти сразу после рассвета, восходящее солнце сверкало на кольчугах, обнаженных клинках и шлемах всадников в серых плащах.
— Должно быть, полночи скакали, — сказал Финан.
— Даже целую, — ответил я.
Ночь была безоблачной, с полной луной.
У большого дома загудел рог, созывая гарнизон Беббанбурга на бастионы. Жители деревни бросились из домов по узкому перешейку, ведущему к беббанбургским воротам Черепа, и тащили с собой свиней, коз, собак, овец и детей. Скёлль наверняка видел их, но не отправил вниз с холма ни единого воина, чтобы помешать бегству. Я крикнул сыну, чтобы готовил отряд для защиты беглецов, если Скёлль атакует, но норвежцы стояли на высоте и просто наблюдали за нами.
— Две сотни воинов и еще пятьдесят, — мрачно отметил Финан.
— Пока что, — сказал я, поскольку, даже пока мы смотрели, к Скёллю присоединялись все новые люди. У меня в крепости меньше шестидесяти воинов. Большая часть разошлась по своим усадьбам, и, хотя они скоро узнают о появлении Скёлля и начнут собираться к югу от крепости, я не ждал их раньше полудня, в лучшем случае. Да и тогда у меня получится меньше людей, чем у Скёлля.
Но у Скёлля есть и проблемы. Думаю, он до сих пор не бывал в Беббанбурге и, хотя, без сомнения, слышал о его мощи, но не видел этой крепости во всем ее мрачном величии. Сомневаюсь, что на восточном побережье Нортумбрии Скёлль имел хоть какие-нибудь корабли, а значит, для него единственный способ атаковать — узкий перешеек, ведущий к мощным укреплениям ворот Черепа. А если он все же как-то сумеет захватить этот внешний бастион, ему придется преодолеть еще и внутренние ворота, и мощные стены.
Насколько я видел, лестниц Скёлль с собой не принес, а значит, у него нет шансов взять крепость — ведь даже его легендарные ульфхеднары не в силах преодолеть беббанбургские бастионы без каких-либо вспомогательных средств. Если, конечно, его колдуну не хватит сил нас сразить.
Возможно ли это? Я коснулся молота на шее. Я мог сражаться с людьми, но не с богами, и уж конечно, прежде чем выступать к нашей крепости, Скёлль узнал о легендарной твердыне Беббанбурга. Что же придавало ему смелости так уверенно к ней подходить?
— Господи Иисусе! — прервал мои размышления Финан. Он всматривался в дальний холм, зрение у него острее моего.
— Что там? — спросил я.
— Пленные, господин.
Теперь настал мой черед выругаться. Я разглядел четырех человек, одетых только в длинные рубахи. Руки связаны, тела перекинуты через спины вьючных лошадей, как мешки с зерном.
— Люди моего сына, — тихо произнес я.
— Скорее всего.
К этому времени на дальнем холме собралось уже триста воинов, и Скёлль поднял флаг с оскаленным волком. Я ясно его видел, белый плащ сиял в ярком солнечном свете. Он выжидал, зная, что мы на него смотрим. Он игнорировал панику деревенских, и почти все они успели добраться до крепости. Злорадствует, решил я. Он пришел не захватывать крепость, а показать, что нас не боится.
Приблизившись, Скёлль поехал медленнее, все всадники неспешно спустились с холма и проехали между рядами домов, окружающими гавань. Я думал, воины спешатся, чтобы разграбить брошенную деревню, но они последовали за Скёллем на узкий перешеек. Они везли и пленников.
— Можешь разглядеть, кто это? — спросил я Финана.
— Пока нет.
Приближающиеся воины остановились у самого узкого места насыпи, где Скёлль спустился с коня. Он протянул шлем своему спутнику и двинулся к воротам Черепа в сопровождении лишь одного человека. Пройдя несколько шагов, Скёлль остановился, извлек Серый Клык, свой огромный меч, и воткнул в песок, а потом широко раскинул руки, показывая, что он пришел говорить, а не драться. Он прошел еще пару шагов, остановился и стал ждать. Рядом с ним стоял Снорри.
Раньше я видел Снорри лишь издали, а теперь рассмотрел, и он оказался куда страшнее Скёлля. Такой же высокий, но если Скёлль плотно сложен и широкоплеч, то его колдун был бесплотным, как призрак. Его серо-белое полосатое одеяние свободно, точно саван, свисало с плеч. Пустые глазницы язвами алели на костлявом лице, обрамленном длинными и спутанными седыми волосами, опускавшимися ниже такой же седой и заплетенной в три косы бороды. Поводырем ему служила белая собачонка. В правой руке Снорри держал поводок, а в левой сжимал волчий череп. Я коснулся молота на шее и увидел, что Финан вцепился в свой крест.
У христиан есть священники, и мне нравится называть их колдунами, поскольку это их злит, но христиане колдовство порицают. Они верят, что их пригвожденный бог ходил по воде, исцелял больных и изгонял демонов из безумцев, но утверждают, что все эти подвиги вовсе не магия, и презирают нас, тех, кто знает, что этот мир никому до конца не понять, магия принадлежит миру духов, а некоторым людям, и мужчинам, и женщинам, дана способность понимать необъяснимое. Эти люди и есть колдуны и колдуньи, и мы почитаем их, несмотря на то, что боимся.
Они не священники, нашей вере не нужны эти люди, чтобы объяснять нам, как верить, но нам важны желания богов, а кое-кто угадывает их волю лучше, чем все остальные. Наши колдуны часто слепы, как и тот, что ждал у ворот Черепа, потому что слепые часто дальше видят во тьме, где живут беспокойные духи. Равн, отец Рагнара Бесстрашного, тоже был слепым колдуном, хотя он предпочитал называть себя скальдом, то есть поэтом и сочинителем песен.
— Я скальд, — сказал мне Равн в нашу первую встречу, — я тот, кто сплетает мечты, кто из ничего создает величие и ослепительный блеск.
Он смеялся над собственным хвастовством, но, по правде сказать, был куда больше, чем сочинитель песен. В детстве я стал понимать, что Равн-скальд, хоть и слеп, но видит то, что от нас скрыто. Он умел заглянуть в мир духов, видел вещие сны и различал в дыму будущее. А теперь зловещий колдун Скёлля стоял у моих ворот.
Эти двое ждали. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы покинуть верхний бастион, пройти сквозь внутренние ворота, а потом через ворота Черепа. Скёлль взял с собой лишь одного спутника, так что я захватил только Финана, который бормотал молитвы и теребил крест по пути к ожидавшей нас парочке. Колдуну пришлось отпустить поводок, и собачонка просто тихо сидела у ног хозяина, сжимавшего обеими руками волчий череп и что-то бубнящего себе под нос. Христианин Финан не должен бы верить в мастерство колдуна, но Финан был не дурак. Он, как и большинство христиан, понимал, что силы тьмы существуют, и он их боялся. Боялся и я.
— Утред из Беббанбурга, — поприветствовал меня Скёлль.
— Скёлль из Нифльхейма, — ответил я.
Оскорбление его рассмешило.
— Это Снорри Варгсон, — он указал на бормочущего колдуна. — Любимец Фенрира.
Мне захотелось прикоснуться к молоту на шее, но я сумел удержаться. Фенрир — это чудовищный волк, сын бога, он связанный и закованный, ибо даже боги его боятся. В последние дни, когда мир охватит хаос, Фенрир вырвется на свободу и утопит небеса в крови, но до тех пор он воет в своих оковах. Снорри, будто прочтя мои мысли, запрокинул голову и завыл. Пес даже не шелохнулся.
— А это Финан, — представил я. — Ирландец, потерявший счет женам ульфхеднаров, которых сделал вдовами.
— И вы оба умрете от моей руки, — спокойно заявил Скёлль, а Снорри снова завыл. — Снорри видел вашу смерть.
— А я видел вашу, — ответил я. Скёлль был моложе, чем мне сперва показалось. Лицо в глубоких морщинах, светлая борода тронута сединой, но ему еще нет и сорока. Воин в расцвете сил, и грозный.
— В нашу последнюю встречу ты сбежал, — продолжил я. — Мои люди называют тебя Скёлль Пугливый.
— Но я пришел к тебе без меча, а у тебя он есть. И кто теперь Пугливый?
— Ты тратишь мое время. Говори, что хотел, и можешь снова сбежать.
Скёлль тронул пустые ножны Серого Клыка.
— Когда я приплыл в Нортумбрию, то спрашивал, кто здесь правит. Люди называли не Сигтрюгра, а тебя.
— Они ошибались.
— Утред из Беббанбурга, — напыщенно сказал Скёлль, — которого страшатся все. Мне рассказали о тебе! Люди говорили о человеке, побеждающем в битвах, заливающем землю кровью врагов, полководце Британии! Даже я начал тебя бояться!
— И правильно, — вставил Финан.
Скёлль не обратил на него внимания.
— Я, Скёлль из Нортумбрии, спросил совета у своих страхов! Что произойдет, если великий Утред будет в Йорвике, когда я нападу? Как я одержу победу? Будут ли мои знамена висеть в большом зале Утреда как трофеи? Если я король Нортумбрии, то должен править по обе стороны холмов, а на восточной стороне правит Утред! И мой друг Арнборг убедил меня, что тебя можно обмануть и послать... — Он помедлил. — Как там называется это место?
— Честер.
— В Честер, точно! Я планировал застать тебя врасплох по пути, но ты выбрал другую дорогу.
— Боги меня любят, — я тронул молот, чтобы не оскорбить богов своей наглостью, и подумал, что это неправда. Боги меня прокляли.
— Мне следовало начать завоевание Нортумбрии, убив тебя, — сказал Скёлль. — Следовало испить победу из твоего черепа, но вместо этого я убил твою дочь.
Я почувствовал волну ярости, но подавил ее.
— А ее воины вышвырнули тебя из Йорвика, — огрызнулся я. — Какой же ты завоеватель, если тебя победила женщина?
— Я взял много добычи, много скота, рабов. — Он пожал плечами. — Королевство не так просто завоевать, иначе не стоило бы и связываться. Но я его завоюю. Снорри это видел. Он видел, что я стану королем Нортумбрии!
— В Нортумбрии ты будешь править только собственной могилой.
— А ты стоишь на моем пути, — продолжал Скёлль, будто не слышал. — Но теперь я встретился с тобой, Утред Беббанбургский, и увидел, чего ты сто́ишь: старик, который не сумел защитить собственную дочь. Старик, который сбежал от меня! Ты повернул на юг, чтобы от меня спастись. Ты бежал!
— После того, как победил твоего сына.
В нашу первую встречу подобное заявление привело Скёлля в бешенство, но сейчас он равнодушно пожал плечами.
— Он еще жив, но ранен вот сюда, — он постучал по голове. — Не может говорить. Всё равно что мертв. Мне жаль его, но у меня есть и другие сыновья. — Он даже улыбнулся. — Так что я забрал твоего ребенка, ты забрал моего. Мы квиты, да?
Отец говорил, что враг болтает, когда не решается драться. Признаю, Скёлль меня удивлял. Он оставался спокойным и говорил разумно, а значит, был не таким безрассудным, как мне казалось, но самоконтролем королевство не завоюешь. Он прискакал в Беббанбург не просто так. Деревню пока не разграбили, а западное небо не заволокло дымом, то есть, ничьи дома и усадьбы не сожгли. Пусть он и называет меня стариком, но раз говорит со мной, то все еще боится, и, если он не сжег ни одну усадьбу и не разграбил деревню, значит, пришел не драться. Он ждал ответа, но я молчал.
— Мы квиты? — повторил он.
— Будем квиты, — сказал я, — когда я тебя убью.
Скёлль покачал головой, будто я его разочаровал.
— Нет, не убьешь. Снорри видел твое будущее. Хочешь, он откроет его тебе? — Я опять ничего не ответил, и Скёлль повернулся к колдуну. — Расскажи, Снорри.
— В орлиной крепости, — заунывно начал Снорри, и собачонка заскулила, — три короля сойдутся в битве. — Колдун внезапно остановился. Пустые глазницы были обращены к морю, будто его слова нас не касались, отчего его безучастный тон казался еще более жутким.
— Три короля, — напомнил ему Скёлль.
— Двое в коронах, а один без, — Снорри погладил волчий череп. — И два короля умрут.
— А я? — спросил Скёлль, но уважительно.
— Ульфхеднар устроит великую резню, — протянул колдун. — Кровь его врагов польется полноводной рекой. Вороны будут пировать, пока мертвая плоть не полезет из их клювов обратно, трупы обглодают волки, вдовы посыплют головы пеплом, а король Скёлль будет править. — Внезапно он согнулся, будто от боли. — Я видел все это, мой король.
— А Утред Беббанбургский? — Скёлль положил руку на тощее плечо Снорри и заговорил неожиданно мягко: — Что будет с ним?
Снорри неожиданно застонал, словно пророчество причинило ему боль. До сих пор колдун говорил безучастно, но вопрос Скёлля придал голосу писклявые нотки страха.
— Он король без короны, — Снорри ткнул в меня дрожащим пальцем. — Датчане и саксы объединят силы и предадут Утреда. Он падет от меча, его крепость падет, а потомки отведают дерьмо унижения. — Снорри со стоном скрючился и пробормотал: — Хватит, мой король, хватит. Прошу тебя, мой король, не нужно больше.
Собачонка лизнула Снорри в лицо, когда тот нащупал веревочный поводок.
По моей спине пробежал холод. Я слышал пророчества и раньше, некоторые даже сбывались, некоторым еще предстояло сбыться, а кое-какие оказались ложными, но понять слова колдунов всегда было непросто. Чаще всего они говорили загадками, а на уточняющие вопросы отвечали другими загадками.
— Снорри предсказал, что ты захватишь Йорвик? — удивил меня вопросом Финан.
— Да, — еще больше удивил меня ответом Скёлль.
— Значит, он ошибся.
— Это я ошибся, — возразил Скёлль. — Я задал не тот вопрос. Я спросил, захвачу ли я город, но не уточнил, с какой попытки. — Он до сих пор держал руку на плече скорчившегося колдуна. — Ну, давай же, смелее, — попросил он Снорри, — скажи Утреду Беббанбургскому, как он может избежать судьбы, сотканной норнами.
Снорри поднял голову, и я заглянул прямо в его пустые глазницы.
— Он должен принести жертву, мой король. Боги требуют его лучшего коня, лучшего пса и лучшего воина. Должен быть меч, кровь, огонь и жертва.
Все молчали. Ветер трепал траву на дюнах и длинные волосы Снорри.
— И? — наконец, мягко спросил Скёлль.
— И он должен оставаться в своих стенах, — ответил Снорри.
— А если не принесет жертву или не останется?
Ответом на вопрос стал лишь кудахчущий смех Снорри и скулеж псины. Скёлль отступил на шаг.
— Я пришел сказать тебе это, Утред из Беббанбурга. Если станешь драться со мной, то умрешь. Норны уже приготовили ножницы для нити твоей жизни. Оставь меня в покое и будешь жить, напади на меня — и умрешь. — Он повернулся, будто хотел уйти, но что-то привлекло его внимание, и он уставился мне за спину. По его лицу пробежала тень, и, оглянувшись, я увидел выходящего из ворот Черепа Иеремию с развевающимися по ветру седыми волосами. В епископской рясе в лучах солнца он выглядел колдуном не хуже Снорри.
— Кто это? — спросил Скёлль.
Иеремия вдруг принялся скакать. Я понятия не имел, с чего бы. Он плясал, кружился, высоко вздымая епископский посох, и восходящее солнце отражалось от серебряного навершия.
— Я никого не вижу, — ответил я. — А ты, Финан?
Финан повернулся, посмотрел и пожал плечами.
— Только копейщиков на стене.
— Твой колдун, — настаивал Скёлль.
Иеремия прекратил пляску и воздел руки к небесам. Молился, наверное.
— Мой колдун помер год назад, — сказал я.
— Но его призрак иногда является, — добавил Финан.
— Но только к обреченным, — закончил я.
Скёлль тронул свой молот.
— Ты меня не напугал, — рявкнул он, хотя выражение лица говорило об обратном. — Идем, Снорри.
Собачонка заставила Снорри подняться, и эти двое пошли обратно к ожидающим всадникам.
— А мои люди? — крикнул я Скёллю в спину. — Твои пленники?
— Можешь их забрать, — не оборачиваясь, ответил он. — Я захватил двенадцать человек, восемь из них убил.
Он вытащил Серый Клык из песка, повернулся и указал острием на меня.
— Когда я стану королем Йорвика, ты принесешь мне клятву верности. А до тех пор прощай, Утред Беббанбургский.
Он резко сунул огромный клинок в ножны, вскочил на серого коня и ускакал.

Боги любят жертвы. Если мы отдаем им что-то ценное, они понимают, что мы страшимся их, относимся с трепетом и благодарны им. Щедрая жертва приносит милость богов, а ненадлежащее подношение навлечет их гнев.
Скёлль явился в Беббанбург и вместо битвы предложил мне пророчество и перемирие. Он отпустил четверых пленников целыми и невредимыми, а потом ушел так же, как и пришел, быстро и мирно. Он и его колдун меня растревожили, именно за этим они и приходили.
— Так значит, ты должен принести жертву? — спросил меня в тот вечер Финан. Мы шли по длинному песчаному берегу Беббанбурга, слева бушевало бескрайнее море, над нами высились бастионы. Солнце еще не село, но мы находились в глубокой тени крепости, протянувшейся далеко в неспокойные воды.
— В царство Хель все жертвы, — сказал я, дотронувшись до молота.
— Ты не поверил колдуну?
— А ты?
Финан помолчал, глядя, как о берег разбивается огромная волна. По песку бежала белая пена, и я загадал, что если она дойдет до меня, то я проклят, но вода остановилась примерно в ладони от моих ног и откатилась обратно.
— Я знавал колдунов, говоривших правду, — осторожно сказал Финан, — знавал и тех, что лгут напропалую. Но этот? — вопрос остался висеть в воздухе.
— Он был убедителен, — сказал я.
Финан кивнул.
— Да. Почти до самого конца.
— До конца?
— Он забыл сказать, чтобы ты оставался в своих стенах, Скёллю пришлось напомнить. — Финан пнул комок бурых водорослей и нахмурился. — Думаю, Снорри говорил то, что велел ему Скёлль, они это отрепетировали.
— Возможно.
Я не чувствовал такой уверенности.
— И это должно было убедить тебя не драться с ним, — продолжил Финан. — Он называет тебя стариком, но все равно боится, господин.
— Возможно, — повторил я.
— Он боится тебя, господин! — настаивал Финан. — Иначе зачем отпускать пленных? Только потому, что боится тебя и не хочет иметь такого врага.
— Он убил мою дочь, и это уже сделало его моим врагом.
— Но Снорри убедил его не сражаться с тобой. Он пришел не запугивать нас, а отговорить тебя от войны.
Мне хотелось в это верить, но как я мог знать наверняка? Я осмотрелся в поисках знака, но увидел лишь первые звезды над темнеющим морем.
— Ты забыл, — сказал я, — что боги меня прокляли.
— К черту твоих богов, — свирепо рявкнул Финан.
— А когда боги говорят, — продолжил я, будто ничего не слышал, — мы должны слушать.
— Тогда слушай Иеремию, — все еще сердито сказал Финан. — Они с Богом болтают каждое утро, день и вечер.
Я повернулся к нему.
— Ты прав.
Иеремия говорил с богом. Это не мой бог, но только глупец считает, будто у христианского бога нет силы. Конечно, есть, он же бог! У него есть сила, но из всех богов Британии только христианский бог утверждает, что он единственный. Он похож на безумного ярла, отказывающегося верить, что где-то есть другие дома, в которых живут другие ярлы. Но, несмотря на безумие, христианский бог повелел чокнутому епископу дать мне камень.
Я вытащил камень. Ничего особенного, просто большая галька. Я катал его в ладони и думал, что, если буду его носить, христианский бог дарует мне победу. Так обещал Иеремия. Но мои собственные боги уж точно придут в ярость, если я положусь на дар и обещание бога, который их ненавидит, отрицает их существование, но при этом делает все возможное, чтобы их уничтожить. Я вдруг понял, что проклятие было испытанием, а христианское обещание победы было искушением оставить моих богов. Два колдуна говорили со мной, один пророчил победу, другой поражение, а я, чтобы позабавить богов, не стану слушать никого.
И я повернулся к морю, лежащему в тени крепости, волнующемуся пенному морю, и размахнулся.
— Это для Одина, — крикнул я, — и для Тора.
И зашвырнул камень как можно дальше. Он пролетел над водой и исчез в клубящейся пене разбивающейся волны. Я постоял, глядя в вечно колышущееся море, потом взглянул на Финана.
— Мы идем в Хибург, — сказал я.
Будь проклят этот колдун. Мы идем сражаться.

Глава 2 

Мы собрались в Хеагостилдесе, большой деревне к югу от великой стены. Через поселение проходила римская дорога, берущая начало к северу от Эофервика, пересекавшая римскую стену и заканчивавшаяся в Беревике, самом северном бурге. Мне приходилось держать воинов в Беревике, чтобы помочь жителям оборонять деревянные и земляные стены от скоттов, считающих эти земли своими, но в ту весну я оставил там только пятерых, стариков или полукалек, потому что мне понадобятся все воины, чтобы встретиться со Скёллем. Еще восемнадцать человек я оставил для защиты Беббанбурга, им помогали деревенские рыбаки. Опасно маленький гарнизон, но достаточный, чтобы оборонять ворота Черепа.
Торговцы, ехавшие на юг из Шотландии, сообщили, что король Константин дерется на севере своей страны с расселившимися там норвежцами, но ни один не сказал о воинах, собиравшихся на войну у южной границы. Король Константин наверняка наблюдал за Скёллем, искал возможность воспользоваться разладом в Нортумбрии и с радостью занял бы Беревик или Беббанбург в мое отсутствие, но я надеялся, что к тому времени, как он услышит, что я уменьшил численность гарнизонов крепостей, война со Скёллем закончится.
Дни подготовки выдались долгими и непростыми — правили мечи, чинили и чистили кольчуги, укрепляли ивовые щиты железом, затачивали наконечники стрел, насаживали копейные жала на ясеневые древки. Женщины Беббанбурга пекли хлеб и овсяные лепешки, мы собирали тюки с твердым сыром, копченой рыбой, сушеной бараниной и беконом — все из запасов, сбереженных после зимы. Мастерили лестницы, ведь насколько помнил Иеремия, тот форт до сих пор защищают старые римские стены.
— Они невысокие, господин, — сказал он мне, — не такие, как стены Иерихона! Не выше человеческого роста. Ты сможешь взять с собой небольшие трубы?
— Небольшие трубы?
— Для стен Иерихона потребовались огромные трубы, господин, но крепость Хальфдана Безумного падет и от инструментов поменьше.
Я предпочел положиться на лестницы. Мы чинили седла, плели веревки из тюленьих шкур для вьючных лошадей и варили эль. Мы сделали два новых флага с волчьей головой, но однажды я застал Ханну, молодую саксонскую жену Берга, за вышиванием другого флага — с орлом, раскинувшим крылья. На большом куске светлого льна ярко выделялся орел, вырезанный из черной ткани.
— Ненавижу шитье, господин, — сказала она вместо приветствия.
— У тебя хорошо выходит, — ответил я. Ханна мне нравилась. — Где ты взяла черную ткань?
— Это ряса отца Кутберта. Он ее не хватится. Он же слепой и не сможет пересчитать рясы.
— А почему мы делаем флаг с орлом? Мы бьемся под стягом с волчьей головой.
— Лучше спроси Берга, — ухмыльнулась Ханна. — Я просто делаю, что велено.
— Значит, ты изменилась, — сказал я и пошел искать Берга, который упражнялся с длинным боевым топором.
— Неудобный он, господин, — сказал мне Берг, поднимая топор, и не ошибся. Топор с глубокой бородкой был тяжелым, а само оружие с крепким ясеневым топорищем — длинным, словно копье. — Для него нужны обе руки, — продолжал Берг, — а значит, с ним я не могу держать щит.
— А щит как раз может спасти тебе жизнь. Расскажи-ка мне про орлов.
— Орлов?
— Про флаг.
Он смутился.
— Это флаг моего отца, господин, знак Скаллагриммра. — Он замолчал, надеясь, что этого объяснения достаточно, но когда я ничего не сказал, неохотно продолжил: — Мы собираемся биться против моего народа, норвежцев.
— Да.
— Я бы хотел, чтобы они знали, что их враг — семья Скаллагриммра. Это их напугает!
Я подавил улыбку.
— Да?
— Господин, — пылко ответил он, — мой отец был великим воином, прославленным воином. Мои братья — великие воины. Скёллю это известно!
— Ты тоже великий воин, — польстил я. — Твой отец еще жив?
— Он ушел в море и не вернулся. Наверное, богиня забрала его себе, — он тронул свой молот. — Но я слышал, что братья живы. Эгиль и Торольф — ульфхеднары! Когда люди Скёлля увидят флаг с орлом, они испугаются!
— Тогда неси свой флаг. — Я любил Берга. Когда-то на песчаном берегу Уэльса я спас ему жизнь, и он вознаградил меня беззаветной преданностью. — Почему ты не остался с братьями?
— Эгиль сказал, что не их забота учить мальчишку драться, и они послали меня в набег с другим ярлом.
— Который привел тебя прямо в резню на чужом берегу.
— Судьба оказалась добра ко мне, господин, — улыбнулся он.
Я не только готовил оружие и собирал припасы. Я послал еще несколько сильных отрядов в западные холмы в поисках новостей. Они вернулись с известием, что Скёлль убрался в горы, видимо, в Хибург, но я не позволил никому из своих людей и близко подойти к тому месту, где предположительно находилась эта крепость.
Скёлль знал, что мы его ищем, и наверняка готовится к войне, как и я. Он мог надеяться, что отговорил меня от битвы, но даже если бы я последовал его совету, оставался еще разгневанный Сигтрюгр, чье войско прочесывало юг Кумбраланда.
— Сигтрюгру нужно оставить войска к югу от Хибурга, — сказал я Эдит в ночь перед тем, как мы поехали в Хеагостилдес.
— Зачем?
Я вглядывался в дым, заплывающий в нашу спальню из большого зала, и пытался увидеть знак в его меняющихся формах. Но ничего не увидел. Днем я наблюдал, как кошка ловит мышь, и загадал, что, если мышь умрет, умрет и Скёлль, но она убежала.
— Хибург, — сказал я, — сильная крепость, но находится высоко в холмах и далеко отовсюду. — Колдун Скёлля называл ее крепостью орлов, а орлы гнездятся на удаленных возвышенностях. — Мы считаем, что Скёлль засел в своей крепости, — объяснил я. — Ни один из наших разведчиков не видел передвижений его войск, но будь я на месте Скёлля, то пересек бы холмы и атаковал Эофервик.
— Зачем? — снова спросила она.
— Затем, что в Эофервике торговцы. Там деньги.
— А деньги — это власть, — сказала она.
— Деньги — это власть, — согласился я, — а земли вокруг Эофервика богатые, а это значит налоги и арендная плата, деньги, которые превратятся в мечи, копья, топоры и щиты. А самая короткая для Скёлля дорога в Эофервик ведет на юг.
— И ты думаешь, он так и поступит?
— Боюсь, именно так, — сказал я.
В войне всегда труднее всего понять, что затеял враг. Гонец Сигтрюгра донес, что норвежские усадьбы в долине Риббела остались без мужчин, и насколько можно понять, все ушли на север, туда, где собирал войско Скёлль. Своим броском на Эофервик в конце зимы Скёлль объявил нам войну, и эта попытка едва не увенчалась успехом. Его поход к Беббанбургу — попытка убедить меня не вступать в войну, поскольку Скёлль понимал: грядущая битва решит, кому править Нортумбрией. Но где случится та битва?
На месте Скёлля я бы пересек холмы и затеял войну в более богатом восточном краю Нортумбрии, заставил бы за ним гоняться и сразиться в том месте, что выберет он. Вот почему Сигтрюгру пришлось охранять ведущие через холмы дороги. Мы планировали подойти к Хибургу с востока, но боялись, что Скёлль удерет на юг, прежде чем мы заставим его сражаться, а еще — что силы, охраняющие дороги на юг, слишком слабы и не сумеют его сдержать, пока мы будем пытаться догнать врага. Эти страхи не давали мне спать по ночам, но, кажется, все разведчики подтверждали, что Скёлль остается на высоких холмах, где стоит его крепость, куда он нас и заманивал, бросая вызов.
— А если он доберется до Эофервика? — спросила Эдит.
— Он его захватит, — холодно ответил я.
— Но там же будет гарнизон. И мужчины — жители города.
— Маленький гарнизон. Да, жители будут помогать. Но когда по лестницам карабкаются ульфхеднары, хочется, чтобы их встречали не ювелиры и кожевенники, а воины.
— А если он придет сюда? — спросила Эдит.
— Ты не станешь вести себя так, как поступила моя дочь, — мрачно ответил я. — Ты будешь удерживать ворота Черепа и ждать нашего возвращения.
В Хеагостилдес я привел сто восемьдесят четыре воина, вместе с нами отправились тридцать моих арендаторов, умелые охотники с луками, и более девяноста мальчишек и слуг. Наши вьючные лошади были тяжело нагружены щитами и копьями, провизией и элем. Ситрик из Дунхолма, который от моего имени распоряжался в этой могучей крепости, привел шестьдесят два воина. Сигтрюгр прибыл с отрядом из ста сорока трех человек, а его ярлы, те, что владели землей и принесли Сигтрюгру присягу, добавили еще сто четыре. Оказалось гораздо меньше, чем ожидал Сигтрюгр.
— Итак, у нас есть около пяти сотен, — угрюмо сказал он мне в тот вечер, когда мы собрались в деревне. — Я ждал большего. Но эти ублюдки с юга... — Он не закончил фразу, но я понял, что он говорит о датчанах с южной границы Нортумбрии, которые заключили мир с христианской Мерсией. — Мы воюем не с Мерсией, а они все равно не прислали людей. Ублюдки.
— Но наказать их мы не можем, — сказал я, — поскольку они находятся под защитой Эдуарда.
— Поэтому мне пришлось дать Болдару Гуннарсону девяносто воинов, — мрачно добавил Сигтрюгр, — а ему нужно вдвое больше.
Болдар — старый вояка, один из его командиров, рассудительный и осторожный, командовал отрядами, охраняющими дороги на Эофервик на юге Кумбраланда.
— Болдар даст нам знать, если у него возникнут проблемы, — ответил я, — а пяти сотен воинов должно хватить, чтобы взять Хибург.
— Уверен?
— Нет, — пожал плечами я, — но у Скёлля в лучшем случае пятьсот человек, так что этого хватит.
— По слухам, у него больше пятисот.
— У страха глаза велики, — сказал я, надеясь, что так и есть.
— И у него есть ульфхеднары.
— А у меня есть это, — я показал ему горшок, который брат Бедвульф сделал для меня много недель назад. Широкий верх был заткнут деревянной пробкой и залит воском.
— И что это?
— Мазь, превращающая человека в волка. Белена.
— Поросячий яд! — Он взвесил сосуд в руке. — И на сколько человек этого хватит?
— Не знаю. На дюжину?
— Я пробовал как-то раз, — с тоской сказал он, — и мучился потом неделю.
Сигтрюгр поставил сосуд на стол, встал и подошел к двери. Стемнело, и улица снаружи освещалась горящими факелами. Он прислонился к дверному косяку, глядя в ночь.
— Временами, — сказал он, — я жалею, что ты сделал меня королем.
— Я знаю.
— Я бы стал викингом, — сказал он.
— Может, так и сделать? — предложил я. — Пусть Скёлль станет королем, а мы с тобой будем жить в Беббанбурге и держать флот. Только подумай о новых монастырях в Уэссексе! Громадные и набиты серебром! Мы станем богаче королей!
Он рассмеялся. Он знал, что я не всерьез.
— Я заплатил скальду, чтобы заглянул в будущее, — совсем тихо произнес он.
По моей спине пробежали мурашки.
— Что он сказал?
— Это женщина.
Я коснулся молота Тора.
— И что же она сказала?
— Просто вернула мое серебро. — Он говорил по-прежнему тихо, и я снова вздрогнул. — Сказала, что будущее скрыто туманом, и она через него не видит. Но думаю, она все видела и не посмела мне рассказать. — Сигтрюгр обернулся ко мне. — Финан говорит, ты встретился с колдуном Скёлля?
— Встретился, только он болтал всякую чушь, — пренебрежительно ответил я. — Вещал только то, что велел сказать Скёлль.
— Он говорил о гибели королей?
Я подумал, что Финану следовало бы помолчать.
— Он болтал всякую чушь, — пришлось повторить мне. — Нес что-то про орлов и про короля без короны. — Мне пришлось сдержаться, чтобы не коснуться молота при этих словах.
Снорри сказал, что три короля придут на возвышенность, и двое умрут. Скёлль — один из этих троих, Сигтрюгр — второй, а третий — я, король без короны. И двое из нас умрут. Но все это не имело смысла. Колдун говорил, что меня предадут датчанин и сакс, но причем здесь война с норвежцем?
— Это просто чушь, — заключил я.
Сигтрюгр вернулся к столу и сел.
— Зачем Скёлль с тобой встречался?
Я нахмурился: не подозревает ли Сигтрюгр меня в предательстве?
— Разумеется, чтобы убедить меня не сражаться с ним.
— Да, но почему? Он же убил твою дочь. С чего он взял, что ты откажешься от возможности отомстить?
Я внезапно понял, что сказал мне Сигтрюгр, и эта мысль поразила меня с той же силой, как проклятие неделями раньше. Я уставился на Сигтрюгра.
— Потому что... — начал я, а потом умолк, не смея произнести эти слова, чтобы не сглазить.
— Потому что, — продолжил Сигтрюгр за меня, — колдун предсказал Скёллю, что ты его убьешь.
— Нет, — возразил я, но не слишком уверенно.
— А зачем еще ему тебя отговаривать? — спросил он и подождал, но я не ответил. Я смотрел в огонь, где трещало полено. — Не могу представить, ради чего еще он к тебе явился, — закончил Сигтрюгр.
— Мы не можем знать будущее, — ответил я. — Но надеюсь, ты прав.
— А Стиорра бросила бы рунные палочки, — с тоской произнес он. — Она всегда говорила, что умеет видеть в них будущее.
— Ради Стиорры мы и должны убить Скёлля.
Он кивнул.
— Я знаю.
Даже упоминание дочери разрывало мне сердце. Я хотел говорить о чем-то другом, о чем угодно.
— А как королева Эдгита?
— Все так же благочестива, — сухо ответил он.
— В точности, как брат и дед.
— Она уже не так много плачет. Она меня терпит, — усмехнулся он, — даже пилит!
— Она к тебе придирается?
— Говорит, мне следует чаще мыться. И ты оказался прав. Она умная.
Меня это позабавило.
— Похоже, она тебе нравится.
— Мне ее жаль. Вышла замуж за немытого короля умирающего королевства.
— А теперь уже ты несешь чушь, — сказал я.
Но я боялся, что он сказал правду. Wyrd bið ful āræd.

* * *

Той ночью в Хеагостилдесе я не мог уснуть и вышел прогуляться по узким улицам. А что, если Сигтрюгр не ошибся, и Скёлль приезжал в Беббанбург лишь потому, что испугался пророчества собственного колдуна? Хотелось в это верить, и я искал знамения, но не находил.
В Хеагостилдесе был монастырь, удивительно изысканное строение, и подойдя к нему ближе, я услышал пение. Внешние ворота монастыря были открыты, и я прошел к большой церкви, откуда через высокую арку дверного проема лилось сияние свечей. Я остановился в арке и увидел внутри не менее сотни воинов, преклонивших колени на каменных плитах и с опущенными головами слушавших пение монахов. Некоторые ползли на коленях к алтарю и целовали белый покров, и я понял, что воины готовятся к смерти.
— Ты можешь войти, — произнес чей-то насмешливый голос у меня за спиной.
Обернувшись, я увидел отца Свитреда, священника, который принес мне послание от Этельстана и вместе с нами приехал сюда. Утром он отправится на юг, в Мерсию, а мы пойдем на запад.
— Я люблю слушать, — ответил я.
— Прекрасно звучит, — согласился священник.
Я кивнул на освещенный свечами неф.
— Ты знаешь, кто эти люди?
— Должно быть, нортумбрийские воины?
— Половина — мои, — сказал я, — а знаешь, кто остальные? Некоторые пришли с ярлом Ситриком, другие верны королю Сигтрюгру.
— Хочешь произвести на меня впечатление, господин? — сухо поинтересовался он, и на этот раз не помедлил, говоря «господин».
— Я? Это чем же?
— Тем, что христиане следуют за язычником.
— Так и есть, —пожал плечами я.
— Ну, а что тебе остается? — спросил Свитред. — Если ты не возьмешь христиан на службу, твоя армия ослабеет. И они тоже будут слабы. Ты, господин, с помощью христиан поддерживаешь свою силу. Ты нуждаешься в помощи христиан. — Он помедлил, ожидая моего ответа. Я молчал. — Твой сын здесь? — спросил он, кивая в сторону коленопреклоненных воинов.
— Возможно.
— Значит, когда-нибудь, господин, Беббанбург тоже станет христианским.
— Но мой сын, — гневно ответил я, — по-прежнему будет брать на службу язычников.
— Нет, не будет, если он добрый сын Церкви, господин.
Свитред никогда меня не любил, и ему удалось меня уязвить. Я коснулся молота на груди.
— Будущего не знает никто, — кратко ответил я и подумал о трех королях на орлиной вершине.
— Но мы его знаем, господин, — вкрадчиво произнес Свитред.
— Кто это «мы»?
— Мы, христиане, знаем, что грядет. Христос вернется во славе Своей, с неба протрубят огромные трубы, мертвые восстанут, и на земле будет царство Божие. В этом мы совершенно уверены.
— Или солнце погаснет, воины Вальхаллы станут биться на стороне богов, а мир поглотит хаос, — возразил я. — Лучше скажи что-нибудь полезное, священник. Например, что случится дня через три-четыре.
— Через три дня, господин?
— Мы в двух днях от крепости Скёлля, а значит, через три-четыре дня эти воины, — я кивнул на церковь, — будут биться не на жизнь, а на смерть.
Свитред посмотрел на молящихся. Пение прекратилось, перед алтарем стоял пожилой монах, вероятно, собравшийся читать проповедь.
— Через три или четыре дня, господин, — тихо сказал Свитред, — твои люди будут сражаться с языческим тираном. Бог будет на их стороне, а когда с тобой Бог, как можно проиграть?
— Ты когда-нибудь брал штурмом крепость? — спросил я, но не стал дожидаться ответа. — Это самый жестокий бой, даже хуже стены щитов. — Я снова тронул молот. — Иди, скажи королю Эдуарду, что наши люди умрут, чтобы исполнить то, что мы обещали ему в Тамворсиге.
— Десять дней назад, — все так же тихо сказал Свитред, — на охоте король упал с лошади.
Я думал, что встреча с отцом Свитредом была случайностью, но по этим словам понял, что он меня искал. Он принес мне официальную жалобу на набеги Скёлля к югу от Риббела, но ждал возможности доставить второе сообщение.
— Я удивлен, что король до сих пор охотится. Мне он показался больным.
— Король Эдуард любит охоту.
— На женщин или на оленей?
— И то, и другое, — резко ответил он, удивив меня своей честностью. — Он упал с лошади и сломал два ребра.
— Ребра заживут, — сказал я, — хотя это очень болезненно.
Пожилой монах начал проповедь, но говорил так тихо, что я его не слышал. Не больно-то и хотелось, главное, что люди в церкви переместились к нему поближе, и теперь нас вряд ли кто-то мог подслушать. Одна из четырех высоких свечей на алтаре замигала, выпуская темный дымок. Если она потухнет до конца службы, загадал я, мы проиграем. Пламя должно продержаться и тем самым подтвердить, что Сигтрюгр прав, считая, что Снорри предсказал смерть Скёлля. Если свеча погаснет, значит, Сигтрюгр ошибся, и Скёлль победит. Я ненавидел себя за эти опрометчивые мысли, за поиски знамений жизни и смерти в бытовых событиях, но как иначе боги говорят с нами без колдуна? Я не мог отвести глаз от пламени.
— Ты когда-нибудь ломал ребро? — спросил я Свитреда.
Он не стал отвечать, торопясь сообщить нечто более важное.
— Королю нехорошо. У него лихорадка. Его плоть раздулась, а моча почернела.
— Из-за падения с лошади?
— Из-за несчастного случая его здоровье ухудшилось. Сильно ухудшилось.
— Сколько ему осталось? — прямо спросил я.
— Кто знает, господин? Год? Два? Неделя? — Кажется, вопрос Свитреда не оскорбил, да и возможная смерть короля не особенно печалила. — Мы, конечно же, молимся за его исцеление.
— Конечно же, — с той же искренностью согласился я.
Дым от свечи стал гуще.
— Короля, — продолжил отец Свитред еще тише, — перевозят в Винтанкестер. — Пламя свечи моргнуло, но не погасло. — Он приказал принцу Этельстану оставаться в Тамворсиге.
— Как правителю Мерсии?
— Как своему верному наместнику, — теперь отец Свитред говорил так тихо, что я его едва слышал. — Принц каждый день молится за отца.
Интересно, о чем именно. О смерти Эдуарда? Как я понял, честолюбивые устремления Этельстана остры, как клинок.
— Сыну подобает молиться за отца, — сказал я.
Свитред проигнорировал эти пустые слова.
— А еще принц молится, — продолжил он почти шепотом, — чтобы ты пошел на юг, если услышишь о смерти короля Эдуарда.
Эти слова заставили меня повернуться к нему. Значит, он знает о моей клятве Этельстану? Мы договорились держать ее в тайне, но Свитред, один из духовников принца, невинно наблюдавший за молящимися в церкви, по всей видимости, понимал, что означают эти слова.
— Так что же, — съязвил я, — принцу Этельстану нужна помощь язычника?
— Почему нет, если язычник расширяет царствие Божие на земле. — Он помолчал, все еще вглядываясь внутрь церкви. — Если нужно срубить дерево, землепашец использует тот топор, что острее.
Я едва не улыбнулся. Стало быть, Этельстан — землепашец, Этельхельм — дерево, а я — топор.
— А ты?
— Я, господин? — озадаченно повернулся ко мне Свитред.
— Ты признал, что шлешь сообщения королю Эдуарду. Ты уже доложил, что принц Этельстан хочет, чтобы я отправился на юг, когда король умрет? — Я не стал объяснять, что «отправился на юг» означает «убил олдермена Этельхельма». Нет необходимости.
— Я не сообщал королю таких новостей, — ответил Свитред, — и не стану.
Я нахмурился.
— Ты очень ясно дал понять, что не любишь язычников. Как же ты можешь одобрять просьбу принца?
— Одобрять? — ровным тоном переспросил Свитред. — Не представляю, зачем бы принцу понадобилось мое одобрение, — нагло солгал он. — Я просто посланник, господин.
— Тогда передай Этельстану, что я сдержу слово.
— Благодарю, господин, — сказал он, и впервые его слова и впрямь прозвучали вежливо.
Я заглянул в церковь. Свеча погасла.

Вперед шагнуло войско, закаленное в боях, 
Копейщики в доспехах, вожди на лихих конях. 
То войско северян оружием блистает, 
Король Сигтрюгр ведет людей и никогда не отступает. 

Именно так поэт, юный священник из Эофервика, описал наше выступление из Хеагостилдеса, и это лишний раз доказывает, что поэтам нельзя доверять ни при каких обстоятельствах. Он описал все так, будто мы ехали организованной колонной, но на самом деле это был просто кавардак. Сигтрюгр, может, никогда и не отступал, но был раздражителен и нетерпелив, а вьючных лошадей заново навьючивали, веревки рвались, воины укрывались от моросящего дождя в тавернах и заказывали все больше эля, и вот уже два ярла сошлись в драке из-за пропавшей лошади, а их отряды превратили это происшествие в побоище, оставив двух мертвецов и шесть раненых. Так что только к полудню войско двинулось вперед. Воины Сигтрюгра шли в авангарде, а мои замыкали колонну, следуя за огромным табуном вьючных лошадей. Однако, несмотря на погоду и задержки, наше могучее войско наконец-то двигалось. И с ним две женщины.
Вероятно, женщин было намного больше, как обычно, но эти даже не пытались спрятаться среди слуг и мальчишек, а ехали на серых лошадях. Обе были юны, лет шестнадцати-семнадцати, с распущенными волосами, как у незамужних девушек, и в запачканных грязью белых платьях.
— Иисусе Христе, — выдохнул Финан, увидев их.
Их вел третий необычный наш спутник, Иеремия, обрядившийся в свое епископское великолепие. Он безрассудно скакал вдоль колонны, отчаянно размахивая руками.
— Господин, господин! — радостно крикнул он мне, пытаясь остановить коня. — Тпру, Вельзевул, стой! — Наконец, ему удалось осадить лошадь, и Иеремия улыбнулся. — Я привел ангелов, господин.
— Ангелов, — ровным тоном повторил я.
— Эльвину и Сунниву, — пояснил Иеремия, указав на девушек, и, очевидно, считая вопрос исчерпанным. — Они ангелы, — настойчиво повторил он, почуяв мое недоверие.
— Как по мне, они больше похожи на женщин, — сказал я. — И красивых женщин, из-за них воины могут и подраться.
— Ты должен смотреть глазами веры, — упрекнул меня Иеремия. — Я не могу позволить тебе сражаться со Скёллем без ангельской помощи. Господь мне повелел! Он сказал, что даже камень Давида не дарует тебе победы без моих ангелов. — Он помолчал и нахмурился. — Камень еще у тебя, господин?
— Конечно, — солгал я.
— Тогда мы нанесем могучий удар, — самодовольно заявил он.
— А еще у меня есть кое-что и от языческого колдуна, — поддразнил я «епископа».
Тот в ужасе вытаращился на меня.
— Ты... — Он осенил себя крестом, — что у тебя?
— Горшок с мазью, превращающей людей в волков.
— Нет, господин, нет! Это дьявольская мазь! Ты должен отдать ее мне!
— Она у моего слуги, — беспечно ответил я.
По правде говоря, я и сам не знал, зачем взял ее с собой, и уж точно не собирался испробовать, но и выбрасывать не хотел.
— Я буду защищать тебя от сатанинских уловок, господин, — сказал Иеремия, — а мои ангелы будут тебя хранить.
Я хотел отослать его обратно в Линдисфарену, но в это холодное, слякотное весеннее утро его появление или хотя бы вид его ангелов заставили моих воинов улыбнуться.
— Береги своих женщин, — сказал я. — Мне не нужны неприятности.
— Господин, — возразил он. — Не может быть никаких неприятностей. Эльвина и Суннива — райские существа, а в раю нет брака.
— Я ничего не говорил о браке.
— В раю все мы будем непорочны, господин!
— Непорочны? И это ты называешь раем? — Я не дал ему времени на ответ. — Забирай своих женщин и смотри, чтобы они оставались непорочными, а сам поезжай с обозом.
— Мы будем молиться за тебя, господин, — сказал Иеремия, кивнул своим замызганным ангелам и устремился вперед, к слугам и вьючным лошадям.
— Чего он хочет? — спросил мой сын.
— Несет нам ангельскую помощь.
— Она нам не помешает, — ответил он.
Так и было — мы шли очень медленно. Я давно понял, что чем больше войско, тем медленнее оно движется, поскольку люди стараются держаться дороги или хотя бы оставаться на твердой земле. Из-за этого колонна растягивается, и при любой помехе возникает путаница, задержки, а авангард тем временем уходит вперед. В нижнем течении Тинана мы держались южного берега, и первые несколько миль довольно легко проскакали через заливные луга, мимо сожженных селений. Но на вершины холмов опустились низкие облака, а значит, разведчикам Сигтрюгра приходилось скакать ниже, по склонам. Наш нестройный отряд мог стать легкой добычей, если там, на холмах, засели люди Скёлля, но прошел день, а мы не заметили ни тени врага.
К концу дня облака поднялись, а вместе с ними ушла и морось, от которой мы вымокли насквозь. Бо́льшую часть пути сын скакал рядом со мной. Он нахмурился, когда мы ехали мимо очередной усадьбы, от которой остался лишь обгорелый остов.
— Работа Скёлля? — предположил он.
— Вероятнее, скоттов. Скёллю нужна вся провизия, которую могут вырастить крестьяне.
— Мы сейчас южнее стены? — спросил сын.
— Южнее.
Я знал, о чем думал мой сын. Если бы мы поставили гарнизоны у старой римской стены и в фортах, шотландские охотники за скотом держались бы подальше от большей части земель Нортумбрии. Но, как я ему и объяснил, лишь для того, чтобы заполнить форты, нам бы потребовалось войско в двадцать раз больше этого.
— Кроме того, — продолжил я, — если мы будем охранять стену, она станет нашей границей, и тогда мы отдадим Константину все земли севернее стены, включая и Беббанбург. Он очень обрадуется.
Тинан имел два истока, мы шли вдоль южного. Верховья Тинана извивались в холмах в сторону пограничных с Шотландией земель, а его долины — самый легкий путь к пастбищам Нортумбрии. Хотя бы скотты не создавали нам проблем, по крайней мере, пока. Им хватало стычек с норвежцами, расселившимися по их северному побережью, и мысль об этом заставила меня задуматься о притязаниях Скёлля. Он не различал границ между Нортумбрией и Шотландией и наверняка отыщет союзников среди шотландских норвежцев и даже среди ирландцев, живущих в королевстве Страт-Клота. Мечтал ли он создать новое королевство норманнов, простирающееся до диких утесов далекого севера?
— Возможно, нам следовало заключить союз со скоттами, — сказал я сыну.
— Боже Милостивый! — тот уставился на меня, будто я рехнулся почище Иеремии. — Заключить союз со скоттами?
— У нас общие враги.
— Норвежцы — да, а еще кто?
— Англичане, конечно же.
Теперь он точно подумал, что я обезумел.
— Но мы сами англичане!
Англичане! Наверное, тогда я впервые назвал саксов Британии этим странным именем. Сейчас мы все называем себя англичанами, но мне до сих пор непривычно. Англичане из Инглаланда! Мечта короля Альфреда: сотворить из старых королевств новый народ.
— Мы не англичане, — рявкнул я, — мы — нортумбрийцы.
Так оно и было, и это означало, что мы меньшее из всех королевств, основанных англами и саксами. Конечно, я не всерьез говорил о союзе со скоттами: единственный союз, который они могли предложить Нортумбрии, это завоевание и покорение. Если бы Скёлль не убил мою дочь, имело бы смысл заключить соглашение с норвежцами Кумбраланда. Возможно, если Скёлль умрет, многие из них принесут клятву Сигтрюгру, и Нортумбрия обретет достаточно сил, чтобы отогнать англичан на юг, а скоттов на север. Если, конечно, Сигтрюгр переживет следующие несколько дней. Страх заставил меня коснуться молота.
— Мы — нортумбрийцы, — снова сказал я сыну, — и не только в этом дело. Мы также лорды Беббанбурга.
Он удивленно взглянул меня, поняв, что я больше не шучу.
— Да, именно так, — неуверенно согласился он, озадаченный моим настроением.
— Так что через день или два, — продолжил я, — когда будет битва, один из нас должен выжить.
Он коснулся креста на груди.
— Надеюсь, мы оба выживем, отец.
Я пропустил эту ханжескую надежду мимо ушей.
— Мы должны сохранить Беббанбург, — сказал я ему, — а твой сын слишком мал, так что ты должен удержать крепость для него.
— Или ты, — пробормотал он.
— Не будь глупцом! Я не проживу так долго! — Я снова тронул молот. — Беббанбург принадлежит нашей семье почти три столетия и должен принадлежать до скончания веков. — Я вспомнил о пророчестве Снорри, о том, что датчане и саксы объединятся против меня, я умру от меча, Беббанбург будет утрачен, а дети моих детей отведают дерьмо унижения, и отогнал воспоминания, сказав себе, что Снорри намеренно пытался запугать меня своими загадками. — Ты должен пережить эту битву, — хрипло сказал я.
— Хочешь, чтобы я не лез в драку? — с горечью спросил сын. Он еще остро чувствовал стыд, что потерял столько людей в засаде Скёлля, и хотел восстановить честь.
— Да, — отрезал я. — Ты не полезешь в драку. Если я погибну, ты должен выжить. Если мы проиграем, ты должен спастись и прожить достаточно долго, чтобы твой сын стал лордом Беббанбурга.
Я участвовал во многих сражениях. Стоял в стене щитов и слышал, как топоры крушат ивовые доски. Я слышал, как люди воют, как они кричат. Слышал чавканье клинков, врубающихся в плоть, душераздирающие рыдания взрослых мужчин, взывающих к матерям. Слышал хриплое дыхание умирающих и плач живых, и во всех этих битвах я сражался прежде всего ради одного. Ради Беббанбурга.
Так что мой сын должен жить.

Враг был силен, и клинки голодны, 
Несли они смерть с зубцов стены, 
Вдруг смельчаки увидали героя — спасителя, 
Храбрый Сигтрюгр обратился с мольбой к Вседержителю... 

— К вседержителю? — спросил я поэта.
— Вседержитель — это Господь Бог, — пояснил он. Молодой священник с испачканными чернилами пальцами по имени отец Сельвин, западный сакс, служил Хротверду, архиепископу Эофервика. — Он отмеряет наши жизни, господин.
— Я думал, это делают норны, — сказал я, и он безучастно взглянул на меня, — и кроме того, Сигтрюгр звал на помощь Одина.
— Это стихи, господин, — тихо произнес он.
— Ты там был?
— Нет, господин.
— Кто приказал тебе написать поэму? — спросил я.
— Архиепископ, господин.
Хротверд, разумеется, хотел распространить слух, что крещение превратило Сигтрюгра из язычника в христианина. Пусть это и не совсем так, это все же не ложь, а скорее пылкое неприятие Хротвердом любой вражды. Несмотря на предательство скоттов, он по-прежнему верил, что два христианских народа никогда не станут драться друг с другом, потому и хотел, чтобы Сигтрюгр возглавлял христианское королевство. Архиепископ велел монахам переписать поэму и отправил на юг, чтобы ее прочли в домах и церквях, хотя я подозревал, что большую часть пергаментов употребили для вытирания задниц или разжигания очагов.
Ночью, что мы провели в горной долине недалеко от реки, костров не разжигали. Мы поставили на высотах часовых, и в разгар холодной ночи мы с Финаном поднялись наверх, чтобы присоединиться к воинам, которые пристально смотрели на запад, укрывшись за валуном. Низкие облака разошлись, и сквозь прореху я разглядел в ночном небе одну звезду далеко на западе, а под ней, в темноте, тусклый блеск огонька костра на дальнем холме.
— Видимо, форт, — тихо произнес Финан.
Никаких других огней не было видно. Ни единого огня очага, мерцающего сквозь закрытые ставни. Земля была темна, как, наверное, в дни творения, созданная меж мирами огня и льда. Я содрогнулся.
На следующий день настал наш черед возглавлять колонну. Мы по-прежнему шли вдоль реки, но Тинан сузился так, что местами его легко было перейти вброд, поэтому пришлось отправлять разведчиков на оба берега. Эадрика и Осви я послал далеко вперед, полагаясь на их способность оставаться незамеченными. Эадрик, что постарше, имел браконьерский дар везде проникнуть незамеченным, а Осви — прирожденный хитрец. Когда-то он был моим слугой, а до того — сиротой и добывал пропитание воровством на улицах Лундена.
Его поймали на краже в моей кладовой и привели ко мне для порки, но мне он понравился, и с тех пор Осви мне служил. Эта парочка, старший и младший, растворятся в холмах, а еще я отправил два отряда побольше и позаметнее — один на юг, а другой на холмы над северным берегом реки. В обоих насчитывалось по тридцать воинов. Я называл их разведчиками, но надеялся, что эти группы достаточно велики и сумеют отразить возможное нападение разведчиков Скёлля. Его люди наверняка нас караулят, думал я, но за все утро мы никого не заметили.
Мы продвигались все так же медленно. Я мог отправить разведчиков во все стороны, но все-таки опасался внезапной атаки, вроде той, что разделила отряд сына. Поэтому я настоял, чтобы колонна сблизилась и шла плотным строем, а значит, мы могли двигаться со скоростью самого медленного из пеших. Еще сильнее нас тормозила река, внезапно разлившаяся бурлящим потоком, который нес бревна и заливал берега. В одном месте, где пришлось объезжать бурлящее течение, я увидел Иеремию по колено в воде. Он прискакал к голове колонны, заявив, что это лучшее место, где его бог сможет предупредить об опасности. Что-то в реке привлекло его взгляд.
— Что ты там делаешь? — окликнул его я.
— Агнец Авраама, господин! Агнец Авраама! — взволнованно завопил он.
Я понятия не имел, ни что он имеет в виду, ни как агнец этого неизвестного мне Авраама попал в холмы Нортумбрии. Но и спрашивать не хотел, опасаясь получить длинный и подробный ответ. Вместо этого я поинтересовался:
— А где твои ангелы?
— По-прежнему в безопасности, господин! И по-прежнему целомудренны! — Он дернул кривую березу, наполовину закрывшую реку, и я понял, что он пытается вытащить что-то из спутанных тонких ветвей. Оказалось, что это дохлая овца — мешок костей со свалявшейся и вымокшей серой шерстью. Иеремии удалось отодрать череп, на котором сохранились прекрасные рога. Он триумфально поднял свою добычу.
— Видишь, господин? Язычники будут посрамлены! Они будут повержены!
— Дохлым бараном?
— Ох, маловерный! — Он зашатался в яростном потоке воды. — Разве у колдуна Скёлля не было в руках черепа, господин? Когда он к тебе приходил?
— Был, волчий череп.
— Значит, и нам нужен череп! Христианский череп! Взгляни! — Он поднял баранью голову. — Агнец Авраама!
Он все еще барахтался в бегущем потоке, стараясь добраться до берега, так что я нагнулся в седле, протянул руку и помог Иеремии вылезти на берег вместе с драгоценным черепом.
— Держись подальше от неприятностей, епископ, — сказал я ему, — ты нужен своему стаду.
— Господин, мое стадо на коленях молится за всех нас.
Ближе к полудню я уже стал опасаться, что мы нуждаемся в этих молитвах. Я присоединился к разведчикам на южном холме и разглядел на западе струйку дыма, но не увидел ни одного вражеского всадника. Дым, идущий откуда-то из дальней долины, выдавал наличие жилья, но если это Хибург, то почему он в долине? Да и в этом случае мы наверняка уже увидели бы людей Скёлля. Может, они ушли на юг? И сейчас теснят людей Сигтрюгра с дороги и двигаются на Эофервик?
Наконец, в середине дня мы получили известие. Скёлль ожидает нас вместе со своим войском.
Весть принесли Эадрик и Осви.
— Они в своей крепости, господин, — доложил Эадрик, — и крепость паршивая.
— А мы не с той стороны, — мрачно добавил Осви.
Слова Осви я пока пропустил мимо ушей.
— Сколько их? — обратился я к Эадрику.
Он пожал плечами.
— Трудно сказать, господин, большинство там, за стенами. Снаружи, может быть, сотни две. Близко мы подобраться не смогли, следили за ублюдками с другой стороны долины. — Он объяснил, что Тинан сливается с другой рекой в паре миль впереди. — Их форт за устьем той реки, господин.
— И на круче, господин, — добавил Осви.
— Поэтому мы не на той стороне?
— С этой стороны долины атаковать будет трудно, — ответил Осви, — но на западе есть холм, откуда открывается вид на форт.
Это звучало странно. Никто при наличии выбора не поставит форт под горой, а не на вершине, но римляне были не дураки, поэтому, если Осви прав, причина есть. Я глянул на Эадрика, и тот кивнул, подтверждая слова Осви.
— И холм там немаленький, господин. Захватим вершину, и ублюдкам нас не согнать.
— Они не станут, — заговорил Сигтрюгр. Он присоединился к нам на холме, как только увидел, что вернулись разведчики. — Мы должны захватить их, а значит, атаковать форт. Они нападать не станут, хотят, чтобы мы сами шли на штурм.
— А что там за стены? — спросил я Эадрика.
— Достаточно высоки, господин. Не такие, как в Честере или Беббанбурге, но понадобятся лестницы. — Он говорил безрадостно, как и Осви.
— Ты говорил, что люди были снаружи?
— Они прочищали рвы, господин.
— Помоги нам, Один, — мрачно сказал Сигтрюгр.
Я указал на далекий дымок.
— Хибург там?
Эадрик покачал головой.
— Этот дым прилично к югу от крепости, господин, и ближе к нам.
— Может, плавят свинец? — предположил Финан.
— Что бы там ни было, — заявил Сигтрюгр, — это может и подождать, пока мы не возьмем крепость, — он взглянул на меня, ожидая согласия, и я кивнул. — Так что давайте посмотрим на то проклятое место, — закончил он.
Мы взяли шестьдесят воинов, пополам моих и Сигтрюгра, и поскакали к холмам вслед за Эадриком. Казалось странным идти через горы прямо к врагу, который не пытается нас остановить. Впереди шли разведчики, но и они не увидели ничего угрожающего.
Я думал, что форт, даже если просматривается с холма, должен быть неприступен — раз уж Скёлль дал нам подойти к нему без помех, хотя местность, по которой мы ехали, просто создана для засад: голые и пологие холмы сильно изрезаны лощинами и обрывами, в низинах текут черные из-за торфяных болот ручьи, впадающие в Тинан.
Суровые горные земли, унылые и на возвышенности. Должно быть, римляне построили здесь форт по единственной причине: для охраны тех копей, где их рабы добывали свинец, и печей, в которых выплавляли из руды серебро.
Здесь должна быть дорога, решил я, ведь как иначе римляне вывозили отсюда слитки? И куда же те слитки девались? В далекий Рим? Я подумал о британском свинце и о серебре Британии, которые растаскивали по всему миру через Франкию и прочие страны за ее пределами. Я встречал людей, побывавших в Риме, и они говорили, что дорога туда долгая и нелегкая, она идет через горы, а заканчивается в разрушенном городе, где бродят одичавшие псы, и среди зарослей сорняков высятся огромные колонны и арки.
Король Альфред дважды отправлялся в это путешествие, оба раза для встречи с Папой, и король рассказывал, что у подножия гор нанимают стражу для защиты от живущих на высоте дикарей. Но само путешествие, по его словам, стоило всех испытаний и трудностей.
— Должно быть, город был прежде великолепен, — рассказывал Альфред. — Но пал, погрязнув в грехе. — Обычно, сожалея о том разрушенном городе, король впадал в меланхолию. — Нам нужно выстроить новый Рим, — говорил он, и я пытался представить великий город из глины, плетней, соломы и бревен. Но, как и Альфред, я знал, что тот мир славы ушел, а мы потонули во мраке дыма, огня, крови и дикости.
— Господин! — оторвал меня от размышлений Эадрик. — Там, господин.
На другой стороне долины я увидел Хибург. Наконец-то.

После этого Утред, как будто зимой отбеленный, 
Привел своих воинов, желаньем войны возбужденных, 
Их сверкают клинки, крепкий щит подобает воителю, 
И молитвы свои обращают они к Вседержителю... 

— Опять этот Вседержитель, — указал я отцу Сельвину.
— Это поэма, господин, — скромно ответил он.
— А скажи-ка мне, — начал я угрожающе, — что значит «зимой отбеленный»?
— Только то, что ты опытный воин, господин, — поспешно ответил он, очевидно, ожидая этот вопрос.
— Ты имеешь в виду, что я старый.
— Опытный, господин, и твоя борода... — Его голос дрогнул.
— Продолжай.
— Твоя борода совсем белая, господин, — сказал он, покраснел и запнулся. — Ну, седая, господин. — Он опять запнулся. — С проседью, господин? — попробовал он еще раз. — Местами?
— И мои люди, — продолжал я, — совсем не были «возбуждены желанием повоевать».
— Это стихи, господин.
— Мои люди были в ужасе, — сказал я. — Они были напуганы. Я бы лучше сразился в преисподней, чем атаковал Хибург еще раз. Это страшное место.

* * *

Я и сам пришел в ужас. Впервые я увидел Хибург с холма за южной долиной и при виде него проклял римлян. Они построили форт на широком выступе холма, возвышающегося над долиной Тинана. Мы находились на расстоянии не меньше мили, но, поднимаясь на холм, я видел все новые укрепления. Теперь я понял, почему Скёлль предпочел дожидаться нас, а не вести войну за холмами.
Форт, окруженный каменными стенами с приземистыми башнями на каждом углу, протянулся через длинный хребет. Я прикинул, что две его длинные стены примерно по сто пятьдесят шагов, а две коротких — где-то по сто. Сами стены с годами обветшали, однако Скёлль, а может, Хальфдан Безумный, первым занявший Хибург, нарастил их и усилил поврежденные части завалами из толстых бревен. Внутри форта стояли крытые дерном дома, прямо перед ним — руины строений поменьше. С западной стороны, где над фортом высился длинный холм, я заметил ямы, где, скорее всего, и добывали свинец.
Возвышенность с западной стороны форта — самое удобное место для нападения. Между холмом и фортом — ровное пространство, а значит, атакующим не пришлось бы карабкаться вверх по холму, чтобы подобраться к стенам. Однако римляне, а может, и те, кто пришел после них, видели эту опасность и перед западной стороной вырыли рвы и насыпали валы, огибающие северный и южный бастионы. Эадрик видел, как углубляли эти рвы. Финан, пристально глядя вниз, на форт, перекрестился.
— Вот дерьмо, — тихо произнес он.
Сигтрюгр склонился в седле и молча смотрел, как тень облаков скользит по далекому форту. Он вздохнул, и я знал — он подумал о том, что многим воинам придется сложить там головы.
— На месте Скёлля, — сказал он, — я поставил бы стену щитов на краю тех рвов.
— Ему незачем, — сказал я. — Достаточно просто позволить нам перебираться через рвы и забросать копьями.
— Отсюда не особенно хорошо видно, — вставил Финан, — но, кажется, вход за рвами перекрыт.
В каждой из четырех стен форта имелось по входу. От трех вели хорошо утоптанные дороги, но перед четвертым, выходящим на самую широкую часть рва и насыпи, трава выглядела нетронутой.
— Может, просто оставим ублюдка там, где он есть? — угрюмо спросил Сигтрюгр.
— И что потом? — спросил я.
— У него должны быть усадьбы, свинцовые рудники. Уничтожим их, это заставит его выйти и сразиться с нами.
Я оглянулся на северный край долины Тинана, подумав о том, как много владений Скёлля там находится.
— А если он откажется драться?
Сигтрюгр не ответил. Скёлль хотел, чтобы мы атаковали — достаточная причина не нападать на его крепость. Мудрее всего было бы отступить, но это дало бы врагу победу, в которой он так нуждался, а эта победа привлечет еще больше людей под его знамя с волком. А когда мы отступим, он будет преследовать нас, заставит развернуться и принять бой.
— Если пойти на юг, — предложил Сигтрюгр, — можем объединиться с людьми Болдара.
Никто не ответил. Никто не хотел отступать, но и не жаждал с копьями штурмовать такую грозную крепость.
— Это нужно сделать быстро, — сказал Сигтрюгр.
— Поехать на юг? — впервые подал голос Сварт.
— Атаковать, — ответил Сигтрюгр. — На том холме, — он кивнул на запад, — ничтожно мало воды, и нет укрытия. Нужно добраться туда, построить стену щитов и идти в атаку.
— В форте есть лошади, — произнес Финан.
— И что с того? — раздраженно спросил Сигтрюгр.
— Мы выстроим стену щитов, мой король, а эти говнюки выпустят всадников на наши фланги.
— И что же нам остается? — проворчал Сигтрюгр, явно недовольный словами Финана, но и возразить он не мог.
Ему определенно не хотелось отказываться от нападения. Мы так долго шли, и вот Скёлль — перед нами. Но отступив, возможно, мы найдем более удобное место для битвы.
— С нами Господь Небесного Воинства! Мы не проиграем! — раздался голос где-то ниже по склону. Я обернулся и увидел Иеремию, пришпоривающего своего Вельзевула, чтобы присоединиться к нам. Сигтрюгр, менее терпимый к безумному епископу, чем я, тяжело вздохнул. Иеремия держал в руке крепкий посох, к которому привязал бараний череп, и, подъехав к нам, указал в сторону форта.
— Дальний угол, — заявил он, — вот где лучше всего поразить язычников.
Сигтрюгр выглядел раздраженным, Сварт — озадаченным, но Финан знал, что у Иеремии случаются проблески здравого смысла.
— Который угол?
— Рагнар атаковал вон оттуда! — Бараньим черепом Иеремия указывал на самый северный угол форта. — И Божьей милостью мы сразили Хальфдана Безумного.
— Сколько воинов было у Хальфдана? — спросил я.
— Множество, господин, целый сонм, — ответил Иеремия. Он просто не знал.
— Ну, а тут — целый сонм, и еще полсонма, — заметил я.
— С нами Господь Саваоф, как можем мы не победить?
— Легко, — прорычал Сигтрюгр, — но я видел, что он по-прежнему не хочет расставаться с идеей атаковать форт. Он обернулся в седле и взглянул на меня.
— Рагнар? — спросил он.
— Знал, что делает, — ответил я. — Славный был воин.
Сигтрюгр опять посмотрел на форт. Мы не видели местность за северным углом, поскольку склон там понижался. Значит — атака в гору, с точки, которую мы не видим.
— Мы не можем начать завтра, — сказал Сигтрюгр, — первым делом нужно выслать разведчиков. — Он помедлил — хотел, чтобы кто-то из нас с ним согласился, но все молчали. — И, если атака покажется невозможной, — закончил он, — мы уйдем.
— А если наоборот? — спросил Сварт.
— Тогда атакуем, — ответил Сигтрюгр.
И это значило, что Вседержитель, а точнее, норны, или, быть может, все вместе, начали свою работу.

Глава 3 

Плач войны гремел. Вороны, орлы 
Ждали мертвых тел, землю сотрясли. 
Острых копий стан воин в бой метал, 
Лук ослаб в руках, щит твой враг настиг, 
Жестокой схватки миг... 

— Схватка, — тихо произнес я.
Отец Сельвин озабоченно взглянул на меня.
— Неправильное слово, господин?
Я не осознавал, что говорил вслух, и он услышал.
— Слово правильное, — заверил я поэта, — но я не припоминаю орлов.
— А там вообще водятся орлы, господин?
— На тех холмах? Думаю, да, водятся. Их колдун назвал это место Орлиной крепостью, так что орлы там наверняка должны быть. — Я помолчал и добавил: — И к тому же, есть еще флаг Берга.
— Флаг Берга, господин?
— Не слышал о нем?
— Нет, господин.
— На нем орел, — улыбнулся я и умолк.
— Господин? — окликнул меня юный священник.
— Это все глупости, — сказал я, — лучше подумай о глазах и губах.
— О глазах и о чем еще, господин?
Кажется, он решил, что ослышался.
— О глазах и губах, — повторил я. — Их первым делом съедают вороны. Наверное, и орлы. Садятся на край шлема, выклевывают глаза, а потом принимаются за губы. После этого разрывают щеки. Ты когда-нибудь ел щечки трески?
— Щечки трески?
— Они восхитительны. Рыбаки обычно выбрасывают рыбьи головы, но в детстве мы вырезали щечки. Похоже, воронам нравится вкус наших щек, если, конечно, не попадется череп, вскрытый топором, тогда они сначала отведают мозги.
У отца Сельвина было мальчишеское лицо и светлые волосы, падающие на глаза. Он нахмурился.
— Не уверен, что смогу описать все это в стихах, господин, — промямлил он.
— А вслед за воронами, — продолжил я, — приходят собаки. Собаки, лисы и волки. Они тоже любят мертвую плоть, но обычно начинают кормиться с нижней части трупа...
— Так что же, господин, — осмелился прервать меня отец Сельвин, — слово «схватка» можно оставить?
— Это правильное слово, — снова сказал я, — и жестокая — тоже правильное.
Война жестока. Поэты воспевают величие битвы, превозносят храбрецов и празднуют победы, не забывая отдать должное отваге. Как и завоеваниям в целом. Хвалебные песни, звучащие в пиршественных залах по вечерам, порождают в мальчишках и юнцах желание стать воинами. Слава! Это единственное, что нас переживет. Мужчины умирают, женщины умирают, все умирают, но слава живет, как отзвук песни, и воины жаждут славы, как жаждут тяжелых браслетов, напоминающих о победах.
Мы часто упиваемся своей репутацией, и я тоже грешен, как и любой другой. Я горжусь, когда люди рассказывают, как я срубил Уббу Лотброксона, сразил Свейна Белую Лошадь, убил Кнута Длинного Меча и победил Рагналла Короля Моря. Но репутация не помнит воронов, рвущих лицо трупа, плача умирающих или усталости от победы. Нет ничего труднее, чем вести людей на битву, зная, что кто-то из них умрет, что юноши, которых мы тренировали для схваток и полюбили как товарищей, будут хныкать, точно дети.
«Лучше договариваться, чем убивать», — часто повторял архиепископ Хротверд. Но как можно говорить с таким, как Скёлль, человеком настолько голодным до славы и претендующим на королевство, что ему все равно, сколько человек умрет ради удовлетворения его аппетита.
Я помню воронов. Они держались подле нас весь день, пока мы добирались до того места, откуда сможем начать атаку. Вороны были большие и глянцево-черные, с хриплыми голосами и голодные, и, кажется, они знали, какой пир мы готовим. Мы покинули долину Тинана и пересекли высокую седловину холмов к югу от Хибурга, но приготовления заняли весь день.
Перебравшись через очередную седловину, мы спустились в долину с быстрой рекой. Скёлль наверняка наблюдал за нами, но навыки его разведчиков, видимо, были так хороши, что мы их не замечали, хотя то тут, то там из-за валунов взлетал ворон, и я подозревал, что птиц кто-то спугнул, но, когда мои собственные разведчики поднимались на вершины, они никого не видели. Быть может, Скёлль и не отправлял разведчиков. Наверняка догадался, что мы атакуем с холмов на западе, и притаился на другой стороне долины. Мы собирались остановиться в долине на ночь и оставить там лошадей, когда пойдем в бой на рассвете. Сигтрюгр отправил двадцать человек к Тинану с приказом разжечь костры с наступлением темноты. Я сомневался, что Скёлля удастся одурачить огнями в темноте, он не поверит, что наш лагерь находится там, но Сигтрюгр хотел заставить его хоть чуть-чуть засомневаться.
Меня же одолевали тысячи навязчивых сомнений. В сумерках, как только пошел дождь, Сигтрюгр, Финан, Ситрик, Сварт и я забрались на холм с десятком воинов. Мы лежали на сырой траве и смотрели вниз, на форт. Прямо на нас выходил южный угол с низкой башней, а перед западной стеной я насчитал семь рвов с валами.
— Он ждет, что мы атакуем здесь, — сказал Сигтрюгр, — через рвы. Это самый легкий путь.
— И поэтому там рвы, — ответил я.
— Твой безумный епископ считает, что мы должны штурмовать с севера?
— Я тоже так думаю, — сказал я. С нашего наблюдательного пункта я заметил, что у того дальнего угла тоже есть ров, но он выглядел мелким, а за ним находился участок твердой почвы. На северном углу стояла башня. Наверное, раньше она была каменной, но теперь это была деревянная площадка со стеной вокруг. На шесте болтался мокрый и вялый флаг.
— Мы должны действовать, как он ожидает, — сказал Сигтрюгр, — и атаковать с холма. Возможно, так нам удастся оттянуть людей с северного угла. И тогда мы застанем их врасплох, напав с севера.
Я не знал, как нам удастся все это провернуть. Защитники на стене и угловой башне прекрасно увидят с высоты все наши передвижения.
— Может, и выйдет, — с сомнением сказал я, — но у него много людей.
Мои слова явно задели Сигтрюгра. Он рвался в атаку и не желал слышать о возможных проблемах, хотя прекрасно понимал, что они появятся. К тому же плотной стеной лил бесконечный дождь, подгоняемый восточным ветром, и крепость с трудом удавалось рассмотреть, что добавило нам новую проблему.
— Тетива на луках отсыреет, — добавил я.
— Да и пес с ней, — прорычал Сигтрюгр, осознавая мою правоту. Под дождем тетива всегда становится скользкой. Я привел лучников, чтобы они не давали покоя воинам на крепостных стенах, но мокрая тетива заметно ослабит дальнобойность луков. Даже сухая и хорошо натянутая, она не придает охотничьей стреле достаточной силы, чтобы пробить щит, стрела редко когда пробивает кольчугу, но град стрел заставляет прикрывать лица щитами.
— Так что будем делать, господин? — спросил Сварт.
— Завтра на рассвете мы атакуем через рвы, — с воодушевлением ответил Сигтрюгр, особо выделив «мы», намекая, что именно его воины совершат это нападение. — Но мы не будем слишком усердствовать. Лишь убедим их, что это наша основная атака. Ты же, — он отошел с вершины холма и посмотрел на Ситрика, который привел с собой из Дунхолма шестьдесят два воина, — ты будешь на правом фланге. И со своими людьми помешаешь их всадникам нас окружить. А ты, тесть, — обратился он ко мне, — то же самое сделаешь на левом фланге.
— Остановлю всадников?
— И медленно будешь двигаться к северному краю. — Он замолчал, словно ждал от меня каких-то слов, но я лишь кивнул. — И когда решишь, что момент настал...
— Мы атакуем, — закончил я за него.
— Ты атакуешь с северного угла, — повторил он без особой уверенности. Я понял, что больше всего ему сейчас хочется плюнуть на Скёлля и его крепость и уйти на юг в надежде найти лучшее место для битвы.
— Проклятый дождь, — выругался он, поскользнувшись.
От дождя не только ослабевала тетива, но и рукояти мечей, и тяжелые щиты становились скользкими, вода просачивалась под кольчугу, и мы мерзли, а кожаная подкладка натирала. Врагам, конечно, тоже доставалось от дождя, но эту ночь враг провел в убежище, в тепле, слушая, как дождь стучит по крыше. Враг спал, пока мы страдали и молились.
— Ты молился, господин? — горячо спросил меня поэт-священник.
— Мы стояли на ужасно уязвимой позиции, — объяснил я, — в глубокой долине, и Скёлль мог вывести свое войско и обрушиться на нас с высоты. Но не стал. Оставил нас в покое, — я замолчал, погрузившись в воспоминания. — Это было рискованно, но норвежцы не любят драться по ночам. Никогда не дерутся.
— Но ты молился, — напирал отец Сельвин.
Я понял, о чем он.
— Конечно, мы молились, — сказал я, — но Фрейру, а не твоему богу.
— Ах, — покраснел он, — Фрейру?
— Это бог погоды, — объяснил я, — сын Ньерда, морского бога. В твоей религии нет бога погоды?
— Есть только один Бог, господин. — Он слишком беспокоился и потому не замечал, что я его дразню. — Один Бог, господин, управляющий всем на свете.
— Тогда не удивляйся, что дождь идет так часто. Но Фрейр ответил на наши молитвы.
— Как, господин?
— Дождь ночью прекратился, а ветер поменялся на южный.
— Южный, господин? — Он понимал, насколько важно, что прекратился дождь, но не оценил важности перемены ветра.
— Что происходит, когда теплый ветер дует над мокрой землей? — спросил я.
Он на мгновение уставился на меня.
— Туман, господин?
Туман. С рассветом холмы окутала непроницаемая пелена, и именно в этом непроглядном тумане люди поднимали щиты, служившие им подушкой, проверяли мечи в промокших ножнах, пили эль и топтались на месте, пытаясь согреться. Мы выступили до восхода солнца, по крайней мере, покинули места ночлега и взбирались по склону холма, не видя ничего дальше двадцати-тридцати шагов. Мы вспугнули оленя, метнувшегося вниз по склону, и я попытался найти в этом предзнаменование.
Нас окутывал туман гуще любого дыма в пиршественном зале, и мы надеялись, что он приглушит все звуки, ведь, несмотря на приказ соблюдать тишину, мгла вокруг полнилась лязгом ножен о щиты, топотом, руганью оступившихся, хрустом травы и вереска. Но боги благоволили нам в то утро, каким-то чудом мы не заблудились. Нам помогли браконьерские навыки Эадрика, но все же восхождение на холм в итоге превратилось в длительный поход.
Поначалу мы двигались по остаткам римской дороги, но, приблизившись к крепости, свернули налево, к пологому склону над крепостной стеной Скёлля. Я, как и Сигтрюгр, надеялся, что полутьма скроет атаку, но, когда мы прибыли на место, с востока пелену тумана уже пробивали первые лучи солнца. Фигуры начали приобретать очертания, в тумане появились прорехи, и я мельком увидел стену и копейщиков, выстроившихся вдоль вала. Прятаться было бесполезно, враг проснулся и готовился нас встретить. Их бы все равно разбудили крики Сигтрюгра и Сварта, выстраивающих своих воинов в стену щитов, враги прекрасно слышали каждое их слово и насмехались над ними. Из крепости вылетела стрела, но, не долетев, воткнулась в дерн.
— Беббанбург! — выкрикнул я, не как боевой клич, а чтобы подбодрить своих воинов. Финан и мой сын эхом повторили клич, и воины медленно выступили из тумана.
— Стена щитов! — проревел Финан. — Сюда!
Он стоял слева от людей Сигтрюгра, еще строившихся в собственную стену, по мере того, как из разрываемого ветром тумана подходили отставшие.
— Давай! Давай! Шевелись! — кричал мой сын. Некоторые воины Сигтрюгра ошибочно присоединились к моим людям, и возникла путаница из-за того, что они пытались найти свое место в строю. Туман рассеивался. Я забрался на пригорок, чтобы осмотреться поверх хаоса нашего рыхлого строя, и заметил воинов в шлемах, наблюдавших за нами со стены Хибурга. Они смотрели и насмехались над нами, кричали, что мы все обречены.
Рорик принес мой флаг.
— Установи его здесь, парень, — приказал я, — и...
— Держись подальше от драки, господин? — перебил он меня.
— Держись подальше от драки, — согласился я, помогая ему воткнуть древко в дерн на пригорке.
— А если все пойдет не так, — добавил я, — беги быстрее ветра.
Зачем я ему это сказал? Наверное, когда туман снова сгустился и нас дразнили люди Скёлля, я осознал, что мы сделали неверный выбор. Нужно было сражаться со Скёллем где угодно, только не на этом холме, где он нас ждал.
— Край строя здесь! Здесь! — подал голос Берг. Каким-то образом ему удалось донести свой драгоценный флаг с орлом вместе со щитом и копьем, и он вонзил древко в землю, чтобы отметить северный край нашей стены щитов. — Равняйтесь по мне! — кричал он. — Сюда! — он развернул свой флаг, чтобы стать заметнее. — Сюда!
Берг стоял перед нами, и тут в тумане появилась прореха, а в ней — воины Скёлля за спиной у Берга, совсем рядом. Враги вышли из форта, чтобы напасть на нас прежде, чем мы встанем в стену щитов — из серого сумрака с волчьим воем появились воины в серых шлемах, с оскаленными волками на щитах. А Берг даже еще меч не вытащил.

Раздался стук щитов в бою. И яростно в атаку 
Морские волки жизнь свою воздали и отвагу. 
Пронзали копьями тела героев обреченных... 
Держались стойко, в бой идя, но раны сокрушенно 
Без сил валили, не щадя, усталых, изнуренных. 
На землю падали тела убитых, побежденных. 

Я прочитал строфы отца Сельвина и вздрогнул, вспомнив внезапную атаку под покровом утреннего тумана.
— Наверное, мы и впрямь стойко держались, — заметил я поэту, — в итоге.
— В итоге, господин?
— Они застали нас врасплох. Предполагалось, что это мы в тумане застанем их врасплох, но вышло наоборот. Мы оказались не готовы. Нас спасло то, что Скёлль отправил недостаточно воинов. Не больше шестидесяти, а следовало отправить пару сотен.
— И это были, как это... ульф...
— Ульфхеднары, — подсказал я. — Нет, эти люди не были одержимыми, но ты прав, они жаждали битвы.
Может, люди Скёлля и не обезумели от белены, но все равно выли как волки. Они пришли убивать, и я сразу потерял восьмерых. Моя вина. Когда ведешь людей, твой успех — это их успех, но все неудачи только твои. Мои.
Я помню натиск врага — разверстые рты, щиты в одной руке, чтобы освободить вторую для удара копьем или мечом. Сердик, огромный и преданный, но всегда медлительный, погиб первым. Он собирался присоединиться к Бергу и удивленно развернулся на шум, у него даже не было времени поднять щит, и копье пробило его насквозь, так силен был тот удар.
Кольчуга на спине Сердика натянулась, и острие копья прорвало ее, а второй норманн рубанул Сердика мечом по лицу. Тем серым утром брызнувшая кровь казалась такой яркой... Враги заорали, воодушевленные успехом. Вульфмаер, тоже сакс, стоял позади Сердика. Когда-то он был воином моего кузена, потом принес клятву мне, а теперь я смотрел, как он умирает. Ему хватило времени, чтобы поднять копье, направить на врага и даже рвануться навстречу, но его откинул назад удар копья о щит, он обернулся, чтобы рубануть в ответ, но норвежец мечом отбил его удар, а другой расколол ему голову топором, как полено.
Я выхватил Вздох Змея и рванулся вперед, но стоящий справа Финан перехватил меня и остановил.
— Ко мне! Ко мне! — кричал он. Одни боги знают, как он успел прибежать так быстро, ведь мгновением раньше был от меня в нескольких ярдах. — Ко мне! Щиты! — Его щит ударился в мой. — Поднимай! — рявкнул он мне.
Признаюсь, я растерялся от такого натиска. Но кто-то — оказалось, что Беорнот — встал слева от меня. До норвежцев Скёлля оставалось двадцать шагов. Берг исчез. Кеттил, еще один мой норвежец, всегда шел следом за Вульфмаером и поддразнивал его. Теперь Кеттил кружил, подняв меч, и кричал.
На него напал воин в серой шкуре, ударил копьем, но Кеттил легко уклонился и взмахнул мечом, противник отшатнулся с окровавленным лицом.
— Отступай! — крикнул Финан, и Кеттил попытался, но его уже обступили двое, толкнули. Кеттил сделал выпад, меч вошел в живот врага и застрял. Я закричал в ярости от собственной беспомощности, когда меч второго противника распорол Кеттилу горло. Кеттил был прекрасным мечником, любил красивую одежду. Тщеславный человек, но от его шуток зал взрывался смехом.
Все больше людей вставали в стену щитов, стучали друг о друга ивовые доски, но впереди все еще гибли мои люди. Годрика, моего бывшего слугу, копье пришпилило к земле, пронзив живот. Он кричал как ребенок. Эдвольд, хмурый и медлительный, попытался убежать, но копье поразило его в спину. Он тоже закричал. Турстан, набожный христианин, искренне опасавшийся за мою бессмертную душу, убил одного из нападавших мощным взмахом копья и продолжал колоть и орать, пока два меча не отправили его душу на небеса. У него остались жена в Беббанбурге и сын в Эофервике, учившийся на священника. Затем Кенвульфу, надежному парню, честному и терпеливому, рассекли топором живот. Он со стоном упал, отчаянно пытаясь удержать меч. Кишки вывалились на землю, когда он рухнул на окровавленную траву. Он тоже был христианином, но, как и многие другие, хотел умереть с оружием в руках.
Поэт-священник прав: wæl feol on eorþan. На землю падали тела убитых.
Все произошло почти мгновенно. Погибшие воины хотели присоединиться к Бергу, но их перехватили норвежцы, бросившись через рвы. Мои воины погибли, однако ценой своих жизней задержали атаку, пусть лишь на миг, но остальным хватило времени встать в неровную стену щитов. На самом деле нас спас Сварт, атаковавший справа во главе отряда Сигтрюгра.
Раздался стук щитов.
Сварт явился как ульфхеднар, обезумевший от ярости битвы — огромный, с вплетенными в бороду костями и гигантской секирой в руках. Он привел по меньшей мере два десятка человек, их щиты грохнули о щиты воинов Скёлля, яростно зазвенели клинки — норвежцы дрались с норвежцами.
— Вперед! — выкрикнул я, и моя стена щитов пошла в битву.
Воины рядом со мной и сзади вопили от страха и ярости. Но мы шли единой стеной, как и отряд Сварта, а воины Скёлля атаковали в исступленном безумии, каждый сам по себе. Ярость пела у них в ушах, и они убивали. Непобедимые. Но не перед стеной щитов. И мы врезались в них со всей мощью. Взметнулись копья. Сварт убил двоих еще до того, как моя стена щитов столкнулась с норвежцами. Мы добавили к числу мертвецов еще двоих, пронзив копьями, и тут какой-то чернобородый крикнул воинам Скёлля, чтобы строились в стену.
К Сварту подходило все больше людей: как моих, так и Сигтрюгра. Дравшийся рядом со мной Беорнот ткнул копьем чернобородого, тот принял удар на щит. Морду рычащего волка на деревянном щите прорезал новый шрам. Чернобородый ткнул в Беорнота копьем, и тот тоже принял удар на щит. Я шагнул вперед, вогнал Вздох Змея в черную бороду и почувствовал, как меч вошел в глотку. Враг запрокинулся, но ему не давали упасть стоявшие позади, и Финан нанес удар соседу чернобородого, погрузив Душегуба в затянутое кольчугой плечо.
Слева загрохотали щиты, и я увидел, что нашу стену удлинил мой сын, приведя в бой новых воинов, но мы все равно застряли. Норвежцы построились в собственную стену, тяжелые щиты столкнулись, мы напирали друг на друга.
Вздох Змея не годился для такой битвы. Его клинок слишком длинен для тесных объятий стены щитов. Я бросил его, вытащил Осиное Жало, короткий сакс, и просунул между щитами, моим и Финана. Клинок уткнулся в дерево, я надавил на щит врага. Над железным ободом виднелись светлые волосы и рябое грязное лицо, стиснутые зубы, рваная ноздря и короткая борода. По возрасту он годился мне в сыновья, он выкрикивал оскорбления. Из-за моей спины выскочило копье и рассекло врагу щеку.
Хлынула кровь, его щит качнулся, я опять вонзил Осиное Жало и на этот раз ощутил, как острие пронзает кольчугу. Ненависть на лице юнца сменилась изумлением, потом испугом. Что-то ударило мне по шлему, на миг оглушив. Я не видел сам удар, не знал, копье это или меч, но меня отбросило назад, и Осиное Жало выскочило из раны. Я навалился, высоко подняв щит, продолжал давить и колоть. Справа ревел Сварт, пренебрегший щитом, и размахивал огромным топором, вынуждая людей Скёлля отступать.
Юнец напротив снова что-то кричал, с каждым воплем кровь пузырилась в рассеченной щеке. Наши щиты снова столкнулись, я обругал противника, и Осиное Жало снова впилось в плоть, на этот раз глубоко. Я провернул клинок, пытаясь протолкнуть Жало вверх, и тут почувствовал, как меч врага тычет мне в пояс. И вдруг всё прекратилось.
С бастионов прогудел рог, должно быть, какой-то сигнал — воины Скёлля стали отступать, потом развернулись и побежали вдоль рвов к одному из трех входов в крепость. А четвертый, западный, напротив которого за рвами стояли люди Сигтрюгра, был перекрыт толстыми бревнами.
Туман почти рассеялся, остались только белые клочья, медленно поднимающиеся над залитой кровью травой. С бастионов швыряли тяжелые копья, одно ударилось о мой щит и потянуло его вниз. Я отпрянул и вырвал наконечник копья из ивовой доски, подобрал Вздох Змея. Ни мои люди, ни воины Сварта не погнались за отступающими норвежцами. С ними уходил и юнец с продырявленной щекой, правда, он хромал и пошатывался. Я вытер Осиное Жало о подол плаща и взглянул на Финана.
— Прости.
— За что, господин?
— Я промедлил. Ты — нет. Прости.
— Они атаковали быстро, господин, очень быстро.
— Возможно, Скёлль прав. Я старею.
Норвежцы из форта глумились над нами.
— Добро пожаловать в Скёлльхолм, — выкрикивали они.
Я взглянул на наших погибших.
— У Вульфмаера были дети? — спросил я. Мне следовало бы знать ответ.
— Двое, — ответил Финан. — Старший — тот рыжий паршивец, который столкнул в выгребную яму свою сестру.
— У тебя кровь.
Он посмотрел на свою руку со щитом. Один браслет почти разрублен, рукав кольчуги под ним прорезан, сквозь дыру в кожаной подкладке сочится кровь.
— Кажется, я убил мерзавца, который это сделал. — Он пошевелил пальцами. — Ничего страшного, господин.
Странно, но временами в битве случается затишье. Нет, шум не смолк, воины Скёлля все так же вопили и стучали клинками по щитам, просто какое-то время мы не пытались уничтожить друг друга. Мы выстроились в длинную стену щитов, огибавшую высокую шпору Хибурга, но не двигались вперед, а враг предпочел притаиться за бастионами. Среди своих я насчитал семеро убитых, у Сварта — еще четверо. К ним в придачу — семь мертвых норвежцев, а еще пропал Берг.
Берг, которого я любил как сына, Берг, так стремившийся угодить, такой грозный в битве. Берг, которого я спас от смерти, такой верный товарищ. Когда я видел Берга в последний раз, он стоял на левом фланге нашего строя. Я пошел туда, спросить, не видел ли кто его.
— Он ушел вниз по склону, господин, — сообщил Редбад.
— Сбежал?!
Фриз Редбад пожал плечами.
— Я потерял его из вида, господин. Ублюдки на нас накинулись.
Я прошел еще несколько шагов и заглянул вниз, в следующую лощину, где по каменному руслу бежал быстрый поток. Лощина была пуста. И Берг, и его драгоценный флаг с орлом бесследно исчезли. Наверное, флаг как трофей забрали воины Скёлля, но неужели они взяли и Берга?
Мой сын тоже этого опасался.
— Думаешь, он в плену?
— Надеюсь, что нет, — сказал я и тут же пожалел о своих словах. Лучше быть пленным, чем мертвым, но пленников Скёлля может ожидать ужасная смерть. Я видел, как враги медленно резали вопящего пленника на потеху товарищам, а Скёлль уж точно способен на подобное зверство.
— Может, он присоединился к отряду Сигтрюгра, господин? — предположил Редбад.
— Это вряд ли. Он наш.
— Мне посмотреть, господин?
— Если хочешь.
Но я знал, что Берга он не найдет. Если бы юный норвежец чудом выжил во время внезапного нападения из тумана, он бы меня нашел. Я коснулся молота на груди, молясь, чтобы он остался жив.
Сигтрюгр кричал на своих людей, призывал поднять и держать строй, донести мечи и копья до бастионов крепости. Мальчишки притащили на холм неуклюжие лестницы, и теперь их держали воины из второго ряда.
— Мы победим! — кричал Сигтрюгр. — Мы победим! — Он помедлил, чтобы его люди откликнулись на призыв, но ответ вышел слабым. Он опять закричал, заверяя воинов в победе, но битва началась по замыслу Скёлля, и наши воины потеряли уверенность. Никто не хотел идти вперед — туда, где из-за стены потешались самоуверенные враги.
Битвы редко начинаются с кровопролития. Им предшествуют оскорбления. Воины стоят, смотрят на врагов, слышат их насмешки, выкрики их предводителей, и набираются смелости, необходимой для боя. Но эта битва началась внезапно, с нападения Скёлля из тумана, застав наше войско замерзшим, вымокшим и уставшим. Может, это проклятие их колдуна? По правде говоря, никто из нас не жаждал штурмовать этот форт, но Сигтрюгр отчаянно хотел завершить поход. Он хотел смерти Скёлля, замахнувшегося на трон Нортумбрии. Возможно, нам стоило бы отступить, отойти на юг, подождать, когда Скёлль двинется вслед, а потом сразиться в открытом поле. Вместо этого мы оказались зажатыми в теснине перед мрачным фортом, и отступать было слишком поздно. Если отойдем — за нами погонятся кровожадные и победоносные всадники Скёлля, разобьют на склоне холма, как стая волков, разрывающая овцу.

Когда я это рассказал, поэт-священник вздохнул.
— Почему у тебя не было лошадей, господин? Я думал, командир в бою всегда на коне.
— Не всегда.
— Но ведь вы могли бы взять лошадей?
— Это было бы непросто, — ответил я. — Холм крутой, а на выступе у Хибурга мало места для всадников. Хотя мы могли бы взять лошадей. Мы об этом думали, обсудили это с Сигтрюгром накануне вечером и решили не брать.
Отец Сельвин нахмурился.
— Но ведь ты бы лучше видел из седла?
— Да, — терпеливо стал объяснять я, — но мы знали, что битва предстоит жестокая, и возьми мы с Сигтрюгром лошадей, люди могли бы подумать, что при неудачном исходе мы готовы бежать. Оставаясь пешими, как и они, мы рисковали в точности так же, и они это понимали. Вот почему.
— А потом вы пошли на штурм того форта?
— Только когда допили весь эль. Мы притащили его на тот пригорок. А после этого, конечно, пошли в атаку.
Штурм возглавили Сварт и Сигтрюгр. Они повели вперед стену щитов, и как только она достигла первого рва, в них полетели копья. Я заметил, что со стен пускали совсем мало стрел, в основном тяжелые копья, было слышно, как наконечники гулко стучали о щиты. Задние ряды войска Сигтрюгра бросали копья обратно в защитников стены — скорее, пытаясь заставить их спрятаться за щитами, чем с надеждой кого-то убить.
Ко мне подошел Катвульф, охотник из Беббанбурга, командир моих лучников.
— Нам стрелять из луков, господин?
Хромота не мешала жилистому и загорелому Катвульфу быть самым метким лучником.
— Сколько у вас стрел?
Катвульф сплюнул.
— Маловато, господин. Может, по полсотни у каждого.
Я поморщился.
— Берегите стрелы. Видишь тот дальний угол? — Я мотнул головой на север. Он казался таким далеким. — Начинайте стрелять, когда мы начнем его штурмовать. Не раньше. — Подняв голову, я увидел, что сквозь рассеивающийся туман проглянуло тусклое солнце. — Успеете подсушить тетивы.
— Я хранил их под шапкой, — ответил Катвульф, — и потому они довольно сухие, но благослови тебя Бог, господин.
Наша стена щитов огибала форт, и мы видели северную часть длинной стены, проходящей вдоль долины Тинана. Нижняя часть стены была сложена из камней, но за долгие годы верхние уровни растащили на фундаменты для амбаров или домов, и потому верхнюю часть достроили неотесанными толстыми бревнами. На длинной стене было полно воинов, слишком много, но я обещал Сигтрюгру убрать их с бастиона, когда он пойдет в атаку, и пришло время исполнять обещание.
Воины Сигтрюгра под градом копий перебирались через рвы, прикрываясь щитами. Застревая в ивовых досках, копья делали щиты неуклюжими и тяжелыми. Я услышал крик Сварта, призывавшего идти вперед. Это оказалось непросто. Рвы были глубокими, а их откосы — скользкими и крутыми. В приземистой башне на углу форта засели двое и швыряли вниз копья, которые им подносили из крепости.
— Катвульф, — позвал я, — можешь подстрелить этих двух ублюдков?
Катвульф выбрал стрелу, наложил на тетиву, глубоко вздохнул, натянул короткий лук, задержал дыхание и выпустил стрелу. Ближайший воин на башне как раз собирался метнуть копье. Стрела попала в шлем. Он резко отшатнулся, дернулся, и вторая стрела пронзила его нос. Он повалился, схватившись за рану. Второй копейщик нырнул за стену.
— А я собирался прибить обоих, — проворчал Катвульф.
— Ты молодец, — сказал я и увидел, что строй воинов Сигтрюгра пересек уже пять из семи рвов.
Пора выступать и мне, понял я. Никогда мне настолько не хотелось сражаться, даже мысль о мести за смерть Стиорры оставляла меня равнодушным. Это все проклятье, подумал я и припомнил пророчество Снорри про гибель двух королей. Я достал из ножен Вздох Змея, стараясь забыть о проклятии, и призвал своих воинов выступать.

По смертному холму к крепостной стене двинулся храбрецов отряд. 
Шли только вперед, шли под птичий крик 
И под волчий вой, да под щитов стук, 
С копьем, под бодрый зов. Проснись, мой верный строй, 
В руке свой щит сожми, настал твой час, герой. 
К победе путь держи! 

— Я никогда не призывал их быть героями, — возразил я. — Нет смысла говорить людям такое. Боевым кличем не сделаешь воина храбрецом.
— Это просто... — начал оправдываться юный священник.
— ...песнь, — закончил я. — Понимаю. — Я улыбнулся. Мне нравился отец Сельвин. — Смелость преодолевает страх, — сказал я, — и я не знаю, как это происходит. Конечно, помогает чувство долга и нежелание подвести товарищей. Но настоящая храбрость — это вид безумия.
— Безумия, господин?
— Ты будто видишь себя со стороны и не можешь поверить в то, что делаешь. Ты знаешь, что можешь погибнуть, но продолжаешь сражаться. Безумие битвы. Вот каковы ульфхеднары, только они, чтобы наполнить себя безумием, используют белену, эль или грибы. Но в каждом есть немного безумия, иначе мы бы просто поддались страху.
Священник нахмурился.
— Хочешь сказать... — он колебался, не смея произнести то, о чем подумал, — хочешь сказать, господин, что вы испугались?
— Конечно же, я испугался, — сознался я. — Я был просто в ужасе! Мы ввязались в проигрышное сражение в неудачном месте. Скёлль хорошо все спланировал. Он позволил нам подойти. Не вступил с нами в бой, когда мы приблизились. Он хотел, чтобы мы оказались под его стенами, чтобы нас перебили в его рвах, а мы, как глупцы, поступили именно так, как он хотел. Я знал, что мы проиграем.
— Ты знал... — попытался спросить священник.
— Но все же мы должны были драться, — прервал его я. — Мы не могли отступить, нас бы преследовали, загнали в угол и уничтожили, и нам пришлось побеждать. Это судьба. Да, я знал, мы можем проиграть. Мы совершили ошибку и были обречены, но есть лишь один путь из такой передряги. И этот путь нужно прорубить.

Мы шли вперед, и, как я сказал отцу Сельвину, я чувствовал, что мы обречены. Мы двигались вниз вдоль стены форта, и это означало, что придется пересечь то место, где рвы и валы огибают башню. Мы бежали вдоль валов, не пересекая их, а потому — быстро. Помню, как я удивился, что внезапно все оказалось так легко. Справа полетели копья, но воткнулись в землю или ударили в щиты, а потом мы повернули, пересекли два рва и оказались под стеной. И тут все осложнилось.
— Топоры, — крикнул я.
Самых сильных и высоких воинов я вооружил секирами с бородкой и широким клинком на длинном топорище. Каждое топорище — длиной с копье, и это делало оружие ужасно неуклюжим, но воины знали, как его использовать. Передняя шеренга остановилась перед стеной, топоры и копья норвежцев застучали по нашим щитам. Крепостная стена была не намного выше человеческого роста, а значит, воины Скёлля совсем рядом, и их удары сильны. От моего щита отлетали щепки, когда в доски впивались топоры.
Норвежцы видели, что мы приближаемся, видели золото у меня на шее, блестящие браслеты и серебро на шлеме. Они знали, что я лорд, и хотели заработать репутацию, прикончив меня. Я же не мог ничем ответить: если я опущу щит, чтобы ударить вверх Вздохом Змея, то откроюсь перед защитниками форта, а наш долг, долг первой шеренги — стоять в жидкой грязи рва и отвлекать внимание врага, изображая легкую добычу.
А из-за наших спин нанесли удар воины с необычно длинными секирами. Фризы Гербрухт и Фолькбалд взмахнули секирами, и те взлетели над засевшими на стене воинами, а затем дернули секиры обратно, загарпунив врага, как рыбу, длинной заостренной бородкой.
Как только секиры попали в цель, стук копий по моему щиту прекратился. Я услышал наверху крик, потом на разбитый щит плеснула кровь, просочившись через прореху.
Потом над моей головой снова раздался вопль, норвежец перевалился через стену и рухнул у моих ног. Стоящий рядом Видарр Лейфсон ударил упавшего коротким саксом, тот потрепыхался, как выброшенная на берег рыба, и затих. Секиры орудовали до тех пор, пока воины Скёлля не додумались отрубать длинные топорища, но каждого погибшего или раненого на стене тут же сменял новый воин. Именно один из этих новичков и метнул огромную глыбу, что окончательно разбила мой уже разваливающийся щит и задела шлем с левой стороны.

Я показал поэту покореженный шлем.
— Видишь, какая вмятина?
Отец Сельвин тронул пальцем металл в том месте, где камень пробил шлем.
— Больно было, наверное, господин.
Я засмеялся.
— Голова болела много дней, но тогда... Тогда я просто рухнул как подкошенный.
Отец Сельвин провел измазанным в чернилах пальцем по отметине, изуродовавшей навершие шлема в виде серебряного волка.
— Ты так и не починил его, господин?
— Будет напоминанием о собственной глупости, — сказал я, и юнец улыбнулся. — И у меня есть другие шлемы.
— Когда это случилось, вы атаковали северную башню?
— Мы не зашли так далеко. Задачей было отвлечь защитников крепости от того угла.

План ослабить северный угол форта, напав с юго-запада, не сработал, как и почти все в тот день. У Скёлля в Хибурге оказалась почти целая армия, и ему незачем было оголять часть укреплений. Ему достаточно было дать нам безрезультатно штурмовать стены, пока мы не откажемся от этих попыток, а потом догнать нас и разбить. Именно это он задумал, еще покидая Беббанбург, а мы повелись, как глупцы.
Моя атака на северный участок стены провалилась. Мы потеряли еще семерых, Скёлль двоих. У нас было шестнадцать раненых, включая меня, а у Скёлля — не более полудюжины. Нашего отступления от стены и рвов я не видел, находясь без сознания. Меня оглушило сброшенным со стены камнем, он расколол щит и пробил шлем. Я упал, и Финан потом рассказал, как Гербрухт и Эадрик подобрали Вздох Змея, подхватили меня под руки и оттащили.
Когда меня перетаскивали через ров, в левое бедро глубоко вонзилось копье, но я этого даже не почувствовал. Финан старался удержать людей у стены, попытался подцепить еще одного норвежца и сбросить во внутренний ров, но когда мои люди увидели, что меня тащат в безопасное место меж рвами, то пали духом. Под градом копий и насмешек норвежцев они отступили следом за мной.
Очнувшись, я первым делом услышал торжествующие победные вопли врагов. Они выкрикивали оскорбления, трубили в рог и колотили мечами по щитам, снова зазывая нас на штурм бастионов. Основная атака Сигтрюгра провалилась, как и моя, и люди Скёлля издевались над нами.
— Я даже ни одной лестницы не поставил, — сказал мне потом Сигтрюгр. — Ублюдков было слишком уж много.
А за этим последовала острая боль, когда Видарр стянул с меня пробитый шлем.
— Господи, осторожнее! — рявкнул на него Финан, когда из раны хлынула кровь. Он облил мою голову водой. — Господин? Господин?
Должно быть, я что-то пробормотал, поскольку помню изумленные слова Видарра: «Он жив!»
— Одним камнем его не убьешь, — ответил Финан. — Перевяжи ему голову. Эй ты, девчонка! Поди сюда!
— Девчонка? — пробормотал я, но никто меня не услышал.
Наверное, на холме появилась Эльвина, одна из «ангелов» Иеремии.
— Оторви полоску от платья, — приказал ей Финан, — и перевяжи ему голову.
— Я цел, — произнес я и попытался сесть.
— Лежать! — прикрикнул на меня Финан, как на пса. — Перевязывай туго, девочка.
— Ей тут не место, — сказал я, вернее, попытался сказать. Я смотрел в проясняющееся небо, хотя слева для меня все было, как в тумане. Я вздрогнул, внезапно почувствовав боль в голове. — Где мой меч? — забеспокоился я.
— Цел и в ножнах, господин, — ответил Финан, — а теперь ложись, позволь девушке тебя перевязать.
— Я хочу посмотреть.
Я с трудом приподнялся, опираясь на руку Эльвины. Девушка оказалась неожиданно сильной и помогла мне сесть. Перед глазами все расплывалось, одна сторона так и осталась темной, но я увидел пришедшего со своими ангелами Иеремию.
Безумный епископ был в расшитой мантии и все так же держал посох с привязанным бараньим черепом. Он присел передо мной и впился голубыми глазами.
— Камень, господин, — прошептал он, — нам нужен тот камень!
— Убирайся, епископ! — прорычал Финан.
— В чем дело? — спросил я.
— Ты получил удар по голове.
Финан оттолкнул священника в сторону.
— Камень! — наседал Иеремия. — Дай мне камень, или мы проиграем!
— Он даст тебе камень, как только будет готов, — произнес Финан, не имея ни малейшего понятия, о чем идет речь. — Обвязывай туже, девочка.
— Мне нужен шлем, — попросил я.
— Камень! — снова завопил Иеремия.
— Епископ! — оборвал его Финан. — Если ты не хочешь, чтобы твои ангелы весь следующий месяц лежали на спине, ублажая норманнов, тебе лучше уйти. Отведи их к лошадям, и возвращайтесь домой.
— Я нужен здесь, — с негодованием возразил Иеремия.
Мой сын оттолкнул епископа подальше и наклонился ко мне.
— Отец?
— Я цел.
— Вовсе нет, — настаивал Финан.
— Мне нужен шлем.
— Твой день окончен, господин. — сказал Финан.
— Шлем!
— Не дергайся, господин, — сказала Эльвина. Она закончила бинтовать мою голову. — Болит, господин?
— Конечно, болит! — сказал Финан. — А теперь перевяжи ему бедро.
— Сигтрюгр говорит, что нужно снова атаковать, — сказал мой сын.
Финан распорол мои штаны ножом.
— Перевязывай туже, девочка.
— Нужно помочь Сигтрюгру, — сказал я.
— Ты больше ничего не сможешь сделать, господин, — ответил Финан.
— Я еще ничего и не сделал, — с горечью произнес я и застонал, когда череп пронзила боль.
Не знаю, сколько прошло времени. Когда я сел, все еще наполовину оглушенный, и попытался осмотреться, мне казалось, что мы только пришли, и битва была столь же краткой, сколь и неудачной. Но туман уже рассеялся, синело небо, и солнце поднялось высоко. Со стороны Сигтрюгра гудели рога, доносились бодрые крики. Огромный и устрашающий Сварт снова призывал на битву.
— Мы должны им помочь, — произнес мой сын.
— Оставайся с отцом, — сказал Финан, — я поведу людей.
— Финан, — окликнул его я, и усилие отозвалось болью в голове.
— Господин?
— Береги себя!
Он рассмеялся.
— Господин, — обратился он к моему сыну, — если твой отец может идти, помоги ему добраться вниз, к лошадям.
— Мы не отступим, — настаивал я.
— Я иду с тобой, — сказал сын Финану.
— Ты остаешься! — строго приказал ему Финан, — и отведи отца к лошадям. Девочка, помоги ему.
Я дождался, пока Финан уйдет, попытался подняться, но голова закружилась, и я снова сел.
— Остаемся здесь, — прорычал я и стал наблюдать за второй атакой на крепость Скёлля, оказавшейся не лучше первой. Не сражение, а полная неразбериха. Мы спешили, не желали ждать, верили в то, что судьба перенесет нас через рвы и стену, но она плюнула нам в лицо.
Защитники бросали все больше обломков каменной кладки из древнеримских руин, и каждый был достаточно тяжел, чтобы проломить череп. Финан, явно отказавшийся от плана штурмовать северный угол, приказал Катвульфу и его стрелкам измотать людей, защищающих стену, которую мы атаковали ранее, но большинство стрел впустую застряли в щитах. Я видел щиты с рычащим волком, в которых застряло множество стрел, а за ними норвежцев, бросающих камни или метающих копья. Финан даже умудрился приставить к стене одну лестницу, но прежде чем кто-либо успел по ней забраться, сверху свесился человек и смел ее топором в сторону. Гербрухт схватил его за руку и выдернул со стены на землю. Над упавшим мстительно поднимались и падали копья моих воинов, но это была их единственная крохотная победа.
Воины Скёлля добились гораздо большего успеха. Сигтрюгр, сгорая от ярости и отчаяния, собрал брошенные со стен копья и приказал двадцати воинам бросать их обратно. Я наблюдал, впечатленный количеством копий, которые его люди обрушили на стену. Когда защитники крепости спрятались за щитами, Сигтрюгр повел людей в атаку через рвы. Они приставили к стене две лестницы. Смелый норвежец свесился вниз в попытке оттолкнуть одну из них, и ему удалось, а потом копье воткнулось ему в плечо.
Лестница упала, но Сигтрюгр уже лез по второй, и тут его бесцеремонно отпихнул Сварт и сам полез наверх. Ухватив огромный топор одной рукой, он взмахом отогнал двух противников. Я услышал рев Сварта, услышал, как Сигтрюгр орет на воинов, требуя, чтобы они снова установили первую лестницу, а копья продолжали вылетать со стены. Сварт уже почти залез на самый верх, безостановочно размахивая топором. Он был огромным, устрашающим, и норвежцы на стене все дальше отступали от его огромной секиры, а Сварт поднимался все выше, он уже почти поднялся над стеной, когда под ним сломалась ступенька. Он покачнулся, едва не упал, взмахнул топором, пытаясь удержать равновесие, и тут один из защитников бросился к нему и всадил копье Сварту в шею.
В тот же миг защитника стены сшибло брошенное копье, и он исчез из поля зрения, но перед этим наконечник его копья вспорол Сварту глотку. Брызнула кровь. Каким-то образом Сварт остался стоять, покачиваясь. Он пытался поднять секиру, но еще один норвежец, выкрикивая оскорбления, взмахнул мечом и вонзил его в рану, и Сварт, одержавший сотню побед, упал в ров.
Гибель Сварта придала уверенности осажденным и лишила сил людей Сигтрюгра. Сигтрюгра тоже ранили. Копье ударило его в плечо. Воины оттащили его от стены, и Финан, заметив отступление основного отряда, прекратил собственную тщетную атаку. Люди Скёлля снова смеялись, дразнили нас, обзывали трусами, предлагали сдаться и говорили, с каким удовольствием попользуются нашими женщинами и поработят наших детей.
Даже сам Скёлль поднялся на стену, в тот день я увидел его в первый раз. Гигант в наброшенном поверх сияющей кольчуги плаще из белого меха. На шлеме сиял золотой обруч, знак его королевской власти. Скёлль глумился над нами.
— Ну, хватит с вас? Хотите опять подняться на стену? Мы вас ждем! Если как следует постараетесь, я разбужу еще нескольких воинов.
Воин Сигтрюгра бросил копье, Скёлль сделал один небрежный шажок, и оно пролетело мимо.
— Старайтесь получше! — выкрикнул он и окинул взглядом сотни человек, столпившихся на дальней стороне рвов. — Сигтрюгр Иварсон здесь?
Никто не ответил, и Скёлль рассмеялся, все так же разглядывая своих врагов. Потом заметил меня, сидящего в сторонке, и ткнул в мою сторону пальцем.
— Эй, старик! Ты что, ранен?
— Подними меня, — прорычал я, сын подал мне руку, и я заставил себя подняться. Я шатался, голова болела, но я все-таки устоял.
— Не умирай, лорд Утред! — прокричал Скёлль, — я хочу убить тебя собственноручно. Повешу твою голову и твой флаг среди других трофеев в моем зале.
На стенах стояло множество его воинов, они ухмылялись и хохотали. Мы разбиты, и Скёлль знал об этом.
— Но пока не уходи, — добавил он. — Останься еще на часок, я как раз разбужу ульфхеднаров.
Он снова рассмеялся и ушел со стены.
И я понял, что все станет только хуже. Он выпустит ульфхеднаров, чтобы добыть победу, и тогда два короля умрут.

Глава 4 

Много воинов в падаль превратив, 
Враг оставил там, часть орлам скормив, 
Часть несчастных душ рогатый ворон рвал, 
Ястреб ненасытный плоть людей желал, 
Рядом серый волк шанс наесться ждал... 

Я не сдержал улыбку.
— Рогатый ворон?
— Думаешь, надо сказать «остроклювый», господин? — встревожился отец Сельвин.
— Ты же поэт, не я. — Я припомнил, как вороны поднялись над долиной Тинана, сонм черных крыльев, спешащих в то ужасное утро на пир, который мы для них готовили. — Но я не видел ни единого волка, — сказал я молодому священнику, — кроме, разумеется, ульфхеднаров.
— Значит, Скёлль послал своих ульф... — он замолчал, пытаясь вспомнить слово.
— Ульфхеднаров.
— Послал своих ульфхеднаров биться с вами, господин?
Я кивнул.
— Мы такого не ожидали, по крайней мере, не так близко от его стен.
— Почему, господин?
— Он нас разбил! У нас было два варианта. Либо мы опять наступаем, и погибнет еще больше наших людей, либо бежим. И тогда для Скёлля настанет время выпустить своих безумцев. Когда он говорил, что разбудит ульфхеднаров, мы думали, он нас просто запугивает. Хотел убедить прекратить штурм и отступить с холма. — Я прикрыл глаза, вспоминая. — Понимаешь, что тогда бы случилось? — спросил я поэта. — Сломленные, покрытые ранами, потерпевшие поражение воины ковыляют вниз по крутому склону, а воины-волки их преследуют. Началась бы паника. Началась бы резня.
Мы едва не дали Скёллю шанс устроить эту резню. Я с трудом стоял на ногах, правой рукой вместо меча обнимал сына за плечи и еще не пришел в себя, когда нас отыскал Сигтрюгр. Он шел медленно, кольчуга порвана, левое плечо окровавлено, державшая щит рука безвольно повисла. При виде меня он нахмурился.
— Ты ранен, — сказал он.
На мне был окровавленный шлем убитого воина.
— Ты тоже, король.
— Ах, копье, — отмахнулся он.
— Можешь держать щит?
Он покачал головой и повернулся к крепости.
— Ублюдок, — тихо сказал он, и я понял, что это признание поражения.
— Да уж, — согласился я.
Он помолчал.
— Сварт погиб.
— Я знаю, видел.
Единственный глаз Сигтрюгра заблестел.
— Он был славным воином. Лучшим.
— Да.
— Он умер с топором в руке.
— Тогда мы встретимся в Вальхалле.
— Да, и возможно, раньше, чем нам бы хотелось. — Он протянул мне мех. — Эль закончился, это вода. — Сигтрюгр наблюдал, как я пью. — Так что нам делать?
Я поморщился от боли, пронзившей голову.
— Попробовать еще раз?
— С северного угла, как предлагал твой безумец?
— Если ты приведешь своих людей на эту сторону, я отведу своих к северному углу.
— Стрел осталось мало, — пробормотал мой сын.
Сигтрюгр поморщился, глядя на оставшиеся во рву тела. Какой-то норвежец, желая нас подразнить, мочился на наших мертвецов с крепостной стены.
— Ублюдок, — прошептал Сигтрюгр. Позади нас, на склоне, лежали и страдали от боли раненые. Мальчишка, один из тех, кто помогал тащить лестницы к форту, плакал над своим умирающим отцом. Сигтрюгр вздрогнул и снова посмотрел на стены.
— У него слишком много людей, — сказал он, — и он никого не отозвал с дальнего угла.
Это означало, что наши попытки побудить Скёлля ослабить северную часть и укрепить западную провалились.
— Мы не можем уйти, — сказал я, — они перережут нас как овец.
— Точно, — согласился он, — но нам придется.
— Нет, — как можно настойчивее сказал я, — мы должны атаковать.
Сигтрюгр попробовал пошевелить левой рукой и скривился от боли.
— А если новая атака провалится?
— Не должна, — ответил я. — Иначе мы обречены.
Казалось, Сигтрюгр не услышал моих слов, которые, признаю, я произнес лишь из чувства долга. Возможно, это прозвучит вызывающе, но в то мгновение мы оба знали, что обречены. Он обернулся и посмотрел в ту сторону, откуда мы сегодня вышли из утреннего тумана, который теперь совсем рассеялся.
— Если мы встанем в стену щитов поперек пути отступления, то спасем хоть кого-нибудь. Например, твоего сына, — сказал он.
— Нет, — начал мой сын.
— Молчать! — рявкнул Сигтрюгр и повернулся ко мне. — Мы встанем в одну длинную стену щитов и надолго задержим преследователей.
— Ты тоже должен уйти, — сказал я.
Он презрительно усмехнулся.
— Я проиграл. Я не могу сбежать, оставив своих людей на смерть. — Он снова посмотрел на крепость. — Я пошлю десяток сильных воинов перевезти моих детей в Беббанбург. Там они будут под защитой твоего сына.
— Да, — согласился я.
Я помню холодный ветер, подувший в тот момент, когда я осознал, что здесь, на этом месте, оборвется нить моей жизни. Два короля должны умереть, и я, король без короны, буду одним из них. Я тронул молот и подумал, что подвел свою дочь. Я пришел отомстить, а теперь проигрываю. Мои люди смотрели на меня, желая, чтобы я привел их к неожиданной победе. Они просто невероятно в меня верили.
— Мы уже бывали у судьбы в заднице, — сказал Эадрик Иммару Хергильдсону, юнцу, которого я спас от виселицы в Меймкестере, — но он всегда выбирался. Не бойся, парень, с нами лорд Утред. Мы победим!
Только я знал, что победить невозможно. Мы совершили глупость, попытавшись штурмовать крепость, и теперь пожинаем горькие плоды. Сигтрюгр тоже это понимал.
— Значит, встаем в стену щитов? — холодно спросил он.
— Если Скёлль заметит отступление, то пошлет всадников. Они объедут нашу стену щитов и всех перебьют.
Сигтрюгр знал, что я прав, но, как и я, понимал, что с этим ничего не поделать.
— Нужно попытаться.
Вот и все, что он мог сказать.
И тут открылись ворота.
Мы стояли на возвышении с западной стороны бастиона и видели длинную стену форта, идущую до северного угла, с которого советовал нападать Иеремия. В дальней трети стены располагались ворота, одни из трех оставшихся ворот Хибурга. Сейчас они распахнулись.
Никто не появился в воротах, и мы просто смотрели и ждали. Потом раздался дикий крик, и на пересекающей ров земляной насыпи появился колдун Снорри. Мы с Сигтрюгром коснулись молотов, мой сын и Финан сжали свои кресты. Все на выступе холма вокруг Хибурга притихли — при появлении Снорри умолкли глумливые вопли на бастионах, все молча смотрели на колдуна. Ведомый белой собачонкой, он пересек ров и остановился, обратив лицо к нам. Снорри словно смотрел на нас, а его собачонка виляла коротким хвостом. Я это помню. Таким неестественным в этом гибельном месте казался виляющий хвост той псины.
— Кто это? — спросил один из людей Сигтрюгра.
— Их гальдр, — тихо ответил мой сын.
— Их колдун, — перевел я саксонское слово.
Сигтрюгр снова коснулся молота, а потом крепко сжал его, когда Снорри медленно поднял волчий череп и направил на нас его пасть. Колдун шевелил губами, и я понял, что он проклинает нас, хоть и стоял чересчур далеко, чтобы мы услышали проклятье. С бастионов что-то выкрикнули, но крикуна тут же заставили умолкнуть его же товарищи. Воины Скёлля хотели услышать проклятия, которые насылал на нас жуткий Снорри.
— Говорят, он способен убить проклятьем? — спросил Сигтрюгр.
— Если бы он мог убивать проклятьем, — ответил я, — зачем бы Скёллю понадобились воины?
Сигтрюгр не ответил, лишь по-прежнему сжимал молот, а тем временем собачонка подвела Снорри ближе к нам. Колдун остановился на расстоянии хорошего броска копья.
— Скёлль пытается нас запугать, — сказал я.
Ему это удалось — я видел, как он ухмыляется, глядя вниз с бастиона. Снорри завопил, а между криками и завыванием продолжал изрыгать проклятия. Теперь он находился в пределах слышимости и заклинал нас землей и небом, проклинал огнем, водой и воздухом, отдавал наши тела пожирателю трупов из Нифльхейма, обещал нам вечную боль от Хель, богини смерти и тлена, воздевал волчий череп и незрячие глаза к небесам и призывал Тора убить нас, а Одина — нас ослепить.
Скёлль смеялся при каждом новом проклятии. Он был в просторном белом плаще, указывал на нас и говорил что-то окружающим его воинам. Сложив руки у губ, он крикнул:
— Вы все прокляты! Снорри убьет вас следующим проклятьем!
— Это просто слова, — крикнул я, но увидел, что все мои воины, даже христиане, напуганы. Они знали, что боги правят нашей судьбой, знали, что колдун ближе к богам, чем любой другой, и все слышали жуткие толки о том, что он способен убивать на расстоянии, одними проклятиями. — Это просто слова! — повторил я еще громче. — Это просто чушь!
Но я видел, как люди осеняют себя крестом или касаются своих молотов. Некоторые потихоньку начали отступать, и я понимал, что наше войско на грани бегства и паники. Мы могли сражаться против людей, но не против богов. Норвежцы на бастионах опять принялись издеваться над нами, а Снорри сделал глубокий вдох, готовясь бросить на нас самое сильное проклятие.
И тут откуда-то выскочил Иеремия. Мой первый порыв был оттащить безумца обратно, но Финан коснулся моей руки.
— Не мешай ему, господин, оставь его.
Иеремия обернулся ко мне и прошептал:
— Держи камень наготове, господин!
Он повернулся к Снорри, воздел руки к небу и завопил, как терзаемая демонами душа.
После этого крика все снова смолкли. Люди Скёлля явно удивились, что у нас есть свой колдун, и притихли — не от страха, а, скорее, предчувствуя схватку колдунов — одинаково старых, седовласых и тощих, взывающих к тайным силам Бога или богов. Но Скёлль, видимо, не ожидавший появления соперника-колдуна и потрясенный воплем Иеремии, мгновенно лишился дара речи. А Иеремия тем временем будто пустился в пляс. Он кружил и подскакивал, хрипло напевая в такт. Слов было не разобрать, только странные завывания. Безумец в епископском одеянии плясал, извивался и прыгал в сторону Снорри.
— Он пьян! — сказал Сигтрюгр.
— Нет, он натерся мазью.
— Какой?
— Из белены. Он думает, что летает.
Внезапно Иеремия присел, потом подпрыгнул, широко раскинув руки.
— О, дерьмо Сатаны! — выкрикнул он, указывая на Снорри, потом вприпрыжку понесся к норвежскому колдуну, грязное епископское одеяние волочилось по траве. Остановившись шагах в двадцати от Снорри, он поднял посох, на котором еще торчал привязанный бараний череп. — Проклинаю тебя! — воззвал Иеремия на родном датском наречии, очень близком к норвежскому. — Силой Авраамова агнца я проклинаю твою голову, проклинаю твои волосья, проклинаю твои глаза!
— Нет у него глаз, идиот, — пробормотал я.
— Проклинаю твое лицо, проклинаю твой нос и твой змеиный язык, проклинаю твою шею и руки, проклинаю твое брюхо, проклинаю твой член и задницу! — Он сделал паузу, чтобы перевести дух. Слова звучали невнятно, но достаточно ясно, чтобы расслышали воины обеих армий. — Проклинаю каждую твою часть, нечестивая тварь, от волос на голове и до пят. Проклинаю твою мерзкую душу, отправляю ее в глубочайшую яму ада. Обрекаю тебя быть разорванным псами Люцифера, осуждаю на бесконечные страдания в пламени Сатаны и на вечные муки в загробной жизни!
В ответ Снорри закричал, призывая ледяных гигантов Нифльхейма разорвать соперника в клочья страшными ледяными секирами.
— Пусть боги услышат вопли его! — выкрикивал Снорри, подняв к небу пустые глазницы. — Он — гной из задницы пожирателя тел, да будет он уничтожен! Заклинаю тебя, Один! Обращаюсь к тебе, Всеотец! Убей его сейчас же! Убей его! — он направил волчий череп на Иеремию, и у меня на миг перехватило дыхание от мысли, что безумный епископ свалится замертво.
Но он не свалился.
— Я жив! Жив! Я жив! — торжествующе выкрикнул Иеремия.
Он снова начал приплясывать, на посохе затрясся бараний череп. Иеремия приблизился к Снорри и завопил:
— Да сгложут черви твои кишки, да будут свиньи жрать твою плоть! Да насрут тараканы тебе на язык! Я проклинаю тебя во имя Отца, обрекаю на гибель во имя Сына и изгоняю тебя из жизни властью Духа Святого!
При последнем слове он, размахнувшись посохом над головой, ткнул им в сторону Снорри. Думаю, он просто хотел указать бараньим черепом на Снорри, но замахнулся с такой силой, что череп сорвался с посоха и стукнул языческого колдуна по груди. Слепой Снорри отшатнулся, скорее от неожиданности, чем от боли, но, покачнувшись, он выпустил поводок, и белая собачонка, радостно тявкая, бросилась к Иеремии, не менее удивленному, чем его соперник.
— Я победил! — провозгласил Иеремия, не в силах скрыть собственное изумление. — Господь победил! Варвары сражены!
Иеремия и в самом деле победил. Снорри отпрянул и вместо ответа на обращенные к нему проклятия наклонился и на ощупь пытался найти собаку, но она предала Снорри, удрав к безумному епископу, и это собачье предательство, похоже, вызвало ярость наблюдающих норвежцев. Они знали, что в тот день одержали победу, но триумф Иеремии над Снорри задел их гордость. Ворота внезапно открылись, и на насыпь хлынул поток воинов, пока другие спрыгивали со стены, и почти все они были ульфхеднарами в серых плащах из волчьих шкур.
— Стена щитов! — крикнул я, и боль пронзила череп. — Стена щитов, быстрее!
Возможно, Иеремия почти рехнулся от притирания из белены, однако сохранил достаточно здравого смысла, чтобы удрать при виде надвигающихся воинов. Он побежал к нам, а рядом с ним опрометью неслась собачонка.
— Камень Давида, господин, — приблизившись, выдохнул он, — Скорее бросай камень! Во имя Христа вечно живого, бросай камень!
Я пнул землю ногой, и из-под мыска сапога выскользнул камешек, возможно, обломок римской кладки. Нагнувшись, я поднял его, пытаясь не обращать внимания на пульсирующую в голове боль, и швырнул камень в сторону врагов.
— Мы победим! Мы победим! — завопил Иеремия, когда я бросил камень.
Иеремия протолкнулся сквозь стену щитов, пробираясь в безопасное место, которое, как я опасался, безопасно лишь ненадолго. Остановившись, Иеремия взял на руки собачонку и, просияв, сообщил:
— Ты доверился мне, господин! Камень Давида брошен! Мы победим!
Но тут появились ульфхеднары, и они пришли нас убивать.

Так поднимите стену ивовых щитов, 
Себя закрыв, стальные брони, 
Блестящий шлем, когда в толпе врагов 
Вожак вождя положит в месте брани. 
И за врагов, чья смерть предрешена, 
Пожнете лавры вы. 
За славу в сей борьбе! 

— Я такого не говорил, — заявил я поэту.
— Ну, господин...
— Это поэма, я помню.
— Так что ты сказал воинам, господин?
— Возможно, что-то типа «убейте этих ублюдков». Или «держать стену». Что-то вроде этого, — я постучал пальцами по пергаменту, — говорят перед битвой, а не во время. Но Скёлль не дал нам времени для речей.
Отец Сельвин нахмурился.
— Иеремия... — нерешительно начал он. Он понимал, что безумный епископ просто еретик, и говорить о нем священнику было неудобно. — Он использовал белену, господин?
— Да, стащил у моего слуги и намазал грудь. Он трясся, когда добрался до нас, дрожал, что-то бормотал. И свалился за нашими спинами. — Я улыбнулся, вспомнив, как собачонка лизала бледное лицо безумного епископа. — Я не уверен даже, что бедняга сам понимал, что только что совершил.
— Он спровоцировал нападение ульфхеднаров, — неодобрительно хмурясь, сказал священник.
— Точно.
— А Скёлль пошел вместе с ульфхеднарами?
— Нет, он стоял на стене и наблюдал.
— А сколько воинов-волков участвовало в битве, господин?
— Не так много, всего шестьдесят или семьдесят. Некогда было считать, нужно было сражаться.
Лишь позже, гораздо позже, я узнал, что Скёлль придерживал ульфхеднаров до конца битвы, приберег их ярость для кровавой гонки, на случай нашего отступления. Но поражение Снорри привело воинов-волков в ярость, а люди под влиянием колдовского зелья приказам не подчиняются. Они, как псы, почуяли кровь и жаждали драки. Когда ульфхеднары выбежали, распахнув ворота, никто не отдавал им такого приказа. Возможно, Скёлль этого и не хотел, но позволил своим диким воинам нанести стремительный удар, зная, что даже если ульфхеднары потерпят жестокое поражение, исхода битвы этим не изменить.
— Но он наверняка не хотел их терять? — в недоумении спросил отец Сельвин.
— Невозможно контролировать ульфхеднаров, — попробовал объяснить я. — Они будто пьяные. Им кажется, что они способны летать. Чувствуют себя неуязвимыми, и поверь мне, способны убить много людей, прежде чем их остановят. Обычно это самые юные, горячие головы, они жаждут славы, хотят хвастаться подвигами на пирах. Возможно, Скёлль не желал их терять, но, если бы они заставили нас запаниковать, его слава лишь возросла бы. Я помню, как смотрел на него, когда ульфхеднары атаковали, и он смеялся.

Скёлль хохотал, веселились его люди на стенах. Это была его задумка: бешеная атака одурманенных воинов, месть за поражение Снорри. Не все, кто несся на нас, были ульфхеднарами, к безумию присоединились и юные воины. Всего их набралось около сотни, большинство в серых плащах, некоторые с голым торсом, многие без щитов и шлемов. Они верили, что неуязвимы, белена придавала им смелость безумия.
И мы построились в стену щитов. Дисциплина против хаоса.
Рорик принес мне щит убитого воина, и я попытался встать в первый ряд, но Финан бесцеремонно оттолкнул меня в третий.
— Ты еще не пришел в себя, господин.
То же самое он проделал с Сигтрюгром, который даже не мог держать щит, а потом повернулся к приближающемуся врагу.
— Поднять щиты! — скомандовал он. — Бейтесь копьями!
Атакующие вопили. Дикие лица, всклокоченные волосы, раззявленные рты, злобные глаза, длинные мечи. А потом бегущие впереди прыгнули на нас. Верили ли они, что могут летать? Они прыгнули так, словно хотели перескочить через первый ряд воинов, и мы встретили их копьями. Один со свирепой рожей что-то нам кричал, прыгая на воинов передо мной, а Беорнот просто поднял копье и насадил врага на него. Безумец еще что-то вопил, кровь хлынула у него изо рта, он проскользил по копью вниз, и удар мечом оборвал его крик.
Еще один ульфхеднар взмахнул топором и уложил двоих из первого ряда, победно завопил и вломился во второй ряд, где сразу трое изрубили его мечами и топорами. Он не единственный прорвал стену, но тех безумцев, что бросались на наши щиты, никто не поддержал. Чистая ярость местами прорвала нашу стену, но бреши неуклонно закрывались. А потом стена шагнула вперед. Финан проорал: «Вперед! Вперед!». Ульфхеднары продолжали наскакивать на стену, хрипло крича и молотя по щитам, а мы продолжали идти вперед. Шаг за шагом скользя по утоптанной и залитой кровью траве.
Воин с обнаженной грудью метнул в нашу стену секиру, и огромный клинок расколол щит надвое, а ульфхеднар с голыми руками метнулся следом и вцепился в Беорнота (это его щит раскололся), но тут мой сын убил недоумка, свирепо насадив его на сакс.
— Сомкнуться! — крикнул Финан. — Сомкнуться! Вперед!
Воины перешагивали через окровавленные трупы, но воины-волки продолжали сражаться. Чтобы справиться с таким воином обычно требовались двое: один принимает удар секиры, меча или копья на щит, а второй убивает. Похоже, кое-кто из наших заразился безумием ульфхеднаров. Редбад выскочил из первого ряда и обрушил топор на атакующего, раскроив ему череп. Брызнули кровь и мозги.
Мой сын окликнул Редбада, чтобы тот вернулся, щиты сомкнулись, и стена снова двинулась вперед. Иммар Хергильдсон, которого я специально оставил в последнем ряду, поскольку по уровню подготовки он не дотягивал до остальных, как-то ухитрился протиснуться в первый ряд и выкрикивал проклятья. Он рубанул мечом и убил еще одного, и я заметил на юном лице опьянение битвой. Воины Сигтрюгра, стоявшие перед стеной, где погиб Сварт, бежали, чтобы присоединиться к нам. Мы двигались вдоль длинной стены между западной и северной башнями, тесня выживших после безумной атаки норвежцев.
Но не все враги обезумели, некоторые, напротив, и вовсе растеряли геройство. Они видели смерть товарищей, почуяли запах крови и дерьма умирающих, они видели приближение грозной стены щитов, ощетинившейся сверкающими копьями и мечами. Правый фланг нашей стены забрасывали копьями с бастионов, и я подозвал Катвульфа.
— Стреляйте по ним! — крикнул я, указывая на воинов, швыряющих копья.
— Все стрелы, господин?
— Все, сколько есть!
Я понимал, что стен форта нам не преодолеть, слишком много на них защитников. Даже если подобраться к более доступному северному углу, перед нами усеянная воинами стена. Нам бы следовало удовольствоваться небольшой победой над хвалеными ульфхеднарами Скёлля, но как только мы их уничтожим, настанет наш черед встретиться с палачами.
Наша стена щитов непреклонно, шажок за шажком двигалась вперед, оттесняя воинов Скёлля, который, должно быть, решил, что на сегодня хватит — с бастионов настойчиво загудел рог, созывая обратно выживших ульфхеднаров. Большинство воинов-волков проигнорировали сигнал, они слишком обезумели, чтобы перестать драться, слишком обезумели, чтобы подчиниться приказу. Они по-прежнему пытались пробить нашу стену, продолжали сражаться и орать, и безумные крики переходили в вопли боли, когда мы убивали. Но некоторые развернулись и отступили, как и бо́льшая часть молодых воинов, присоединившихся к ульфхеднарам, тоже подчинилась призыву. Они побежали обратно к воротам.
А те оказались заперты.
Беглецы заколотили в ворота. Им не открывали. Почти половина тех, кто нас атаковал, теперь сбились в кучу у ворот и кричали, чтобы их впустили. Мой сын раньше всех увидел открывшуюся возможность.
— Убейте их! Убейте!
Он выбежал из строя и рванул к воротам, а за ним и остальные.
Безумная храбрость ульфхеднаров в один миг обратилась в дикую панику. Воины, которые только что считали себя непобедимыми, превратились в хнычущих растерянных беглецов. Они колотили по воротам с воплями, чтобы им открыли, кричали даже громче, чем мои обезумевшие в схватке люди, устроившие резню на пересекавшей рвы насыпи. Я старался поспевать за ними, мы приближались к воротам, и, бросив взгляд на надвратную башню, я ожидал увидеть воинов Скёлля, бросающих копья в наши ряды.
А вместо этого увидел орла. И дерущихся воинов.

Всемогущий Господь 
Оказал чудотворную помощь. 
И отважные воины клинков волшебством 
Прорубили кровавый проход напролом, 
Через стену из крепких ивовых щитов, 
Через плоть и ряды бесконечных врагов. 

— Всемогущий Господь? — переспросил я.
— Поэму заказал архиепископ, господин, — чопорно произнес отец Сельвин, — и я не уверен, что ему понравится, если я воздам хвалы Одину.
Я фыркнул.
— Это вряд ли. Но ты даже не упомянул орла.
— Упомянул, господин! — возразил он и полистал страницы. — Вот тут, белохвостый орел...
— Я не про птицу, а про флаг! Орел с раскинутыми крыльями! Флаг Берга!
— Это важно, господин?
— Конечно, важно! Ты что, даже не говорил с Бергом? Или с его братьями?
— Нет, господин.
— Флаг развевался над запертыми воротами, — сказал я, — и там были все три брата. Ты должен поговорить со старшим, он тоже поэт.
— В самом деле, господин? — Молодой священник говорил холодно, ему, похоже, не нравилось обсуждать других поэтов.
— Его зовут Эгиль, он скальд и воин, а иногда еще и колдун. Замечательный человек.
— Наверняка, господин, — ответил священник по-прежнему с холодком в голосе, — так ты говоришь, что флаг развевался над воротами?
— Им размахивал Берг.
Боги играют с нами и, как дети, любят нас удивлять. При виде Берга, отчаянно размахивающего своим драгоценным флагом, я словно услышал смех богов. Тогда я и понятия не имел, что это означает, на один краткий миг я даже решил, что Берг присоединился к войску Скёлля, но потом увидел окруживших его людей. Эти воины с высокой площадки метали копья на нижние бастионы. Они метили в людей Скёлля, а не в нас, и в этот миг я понял, что проклятье с меня снято. Раны на голове и в бедре меня больше не беспокоили — над Хибургом развевался флаг Берга с распростертым орлом сыновей Скаллагриммра.
Когда в начале битвы Берг исчез, вместе с ним пропал и флаг. Я боялся, что Берг погиб или захвачен в плен, но все оказалось куда неожиданней. Боги любили Берга, и странно вспоминать, что когда я спас его от смерти на побережье Уэльса, то пообещал королю Хивелу, что позволю христианам обратить его в свою веру. Я сдержал слово, однако Берг так и не поддался на их уговоры, и с тех пор боги проявляли к нему благосклонность. Берг был счастливчиком.
Но никогда они не награждали его щедрее, чем в тот день в Хибурге. Когда из тумана внезапно явились первые атакующие, Берга почти окружили люди Скёлля.
— Я понял, что мне не пробиться к тебе, господин, — рассказывал он после битвы, — и я побежал вниз, в лощину. Я бы бежал и дальше, но тут кто-то меня окликнул.
— Это был твой брат?
— Оба брата, господин!
У Берга было два старших брата, Эгиль и Торольф, после смерти отца они отправили младшего в плавание с отрядом викингов, чтобы тот учился ходить в набеги, но обучение закончилось на том берегу, где нашел его я. А старшие братья тем временем завели усадьбы в Снэланде, на диком острове льда и огня посреди бурных волн северного океана. Там они и услышали рассказы про новое королевство норвежцев, которое создается на прибрежных землях западной Британии. Поэтому, бросив усадьбы в Снэланде, они отплыли в Британию на двух кораблях с семьюдесятью двумя товарищами.
— Они приплыли только две недели назад, господин, — поведал мне Берг.
— Они хотят здесь поселиться?
— Скёлль пообещал им богатство и землю. Ну, а если они найдут хорошее место, то, да, господин, наверняка привезут и женщин.
Я не удивился. Я бывал на Снэланде, жизнь там нелегкая: жестокие зимы и мало богатых врагов — значит, грабить особенно некого. Потому братья Скаллагриммрсоны и были неугомонными и беспокойными, потому и рвались в морские походы и в новые земли. Скёлль позвал, и они пришли, а у Хибурга нашли младшего брата.
— И ты их убедил, что они дерутся не на той стороне?
— Да, господин, — сказал Берг, — но думаю, по-настоящему их убедило поражение Снорри. Эгиль сказал, что это знамение богов. — Берг поколебался, явно собираясь что-то добавить, но потом решил, что это лучше оставить невысказанным.
Я догадался, о чем именно он не захотел говорить.
— И ты пообещал братьям, что я дам им богатство и землю, если они будут драться на моей стороне?
Берг залился краской.
— Я сказал только, что ты щедр, господин.
Люди Эгиля Скаллагриммрсона отвечали за оборону северного участка стены, от ворот до башни, они и позволили ульфхеднарам вырваться, открыв ворота после поражения Снорри.
— Если люди-волки сразят твоего лорда Утреда, — сказал Бергу Эгиль, — мы узнаем, чего хотят боги.
Стало ясно, что боги не желают ульфхеднарам победы, поэтому Эгиль запер ворота и не отпирал, пока воины моего сына прорубали себе дорогу сквозь остатки безумного воинства. Скёлль слишком поздно сообразил, что случилось, но как только понял, что воины Эгиля обратились против него, то начал битву на бастионах, которую я и увидел. А пока Эгиль дрался с воинами Скёлля, Торольф Скаллагриммрсон открыл мне ворота.
Мы попали внутрь Хибурга. Мой сын вошел первым. Его люди оттащили перегородившие ворота трупы, а потом, прежде чем прорываться в крепость, помогли распахнуть огромные створки. Мы вошли вслед за ними, перебрались через усыпавшие насыпь трупы ульфхеднаров и проникли в узкие проходы между римскими казармами. Я слышал вопли женщин, плач детей, лай собак и конское ржание.
В казармах в основном сохранились каменные стены, правда, с множеством заплат из бревен, да и крыши уже больше были из дерна, чем из черепицы. Некоторые строения использовали как конюшни, другие как жилье, в одном сарае хранилось зерно, другой был полон серебряных слитков. Теперь мы сражались среди домов, и ни Сигтрюгр с раненой левой рукой, ни я с расплывающимся зрением и раной в ноге, уже не удерживали молодых воинов, рассыпавшихся по переулкам и с криками уничтожавших врагов, которые никак не ожидали, что мы прорвем их оборону. Я наткнулся на воина Скёлля, умирающего на пороге, его кишки вывалились в конский навоз.
— Господин, господин, — позвал он, и я увидел, что меч, дешевый клинок, выпал из его руки. Я подтолкнул меч ногой поближе к нему, и рука сомкнулась на рукояти. — Спасибо, господин, — сказал он.
Подошедший за мной Осви полоснул ему мечом по горлу.
— Он же умирал, — сказал я.
— Это седьмой, господин, — Осви меня не слышал, и ему было плевать. Он понесся дальше, нацелившись на восьмую жертву.
— Бросайте оружие! — крикнул Сигтрюгр, и некоторые его воины подхватили призыв. Братья Берга и их люди оставались возле ворот, стараясь, чтобы наши мстители не спутали их с людьми Скёлля. Дисциплина помогла нам победить ульфхеднаров, но теперь она испарилась в ужасной резне. Наши воины залили проулки между строениями реками крови. Я чувствовал ее вонь. Воины рубили врагов и вопили, будто они сами ульфхеднары. Я призвал их построиться в стену щитов для защиты от отчаянного, паникующего врага, но эти люди уже побывали на грани смерти и теперь яростно убивали в отместку за то отчаяние.
Большинство воинов Скёлля до сих пор оставались на боевых площадках, на бастионах, находились выше бойни в форте, но даже они начали сдаваться. Берг, которого мои люди знали, оставил братьев и теперь кричал врагам, чтобы те бросали мечи и щиты, к этому же призывал и Сигтрюгр. Некоторые прыгали с бастионов во внешние рвы, но Ситрик из Дунхолма и его люди, стоявшие на дальнем правом фланге нашей стены щитов во время неудачных атак, остались снаружи, и беглецов либо убивали воины из Дунхолма, либо они смиренно бросали оружие.
Я помню, отец говорил, что в бою нельзя быть уверенным ни в чем, кроме смерти, и этим битва похожа на саму жизнь. «Будь готов к неожиданностям, — поучал он меня, — будь готов к удару копья, которое пройдет под щитом, будь готов к тому, что бородка топора зацепит обод щита, будь готов ко всему, — любил говорить отец. — И все равно всего не предугадаешь». Я удивился, что Берг выжил, и удивился неожиданной помощи снэландцев. Теперь меня удивляла скорость, с которой пало хваленое войско Скёлля.
Внезапно сражение кончилось, как будто воины устали от резни. Убийственная ярость моих людей была неожиданной и жестокой, но потом они начали понимать, что мы победили, и если убивать и дальше, то они и сами рискуют погибнуть. Люди Скёлля сложили щиты, когда поняли, что яростный натиск окончен, и воины с обеих сторон приветствовали друг друга. Многие из людей Скёлля, и добрая часть моих — норвежцы, и, как и Берг, среди врагов они находили тех, кого хорошо знали в прошлом. Я увидел, как Видарр Лейфсон обнимает окровавленного врага, который мгновением раньше пытался его убить.
Оставались лишь Скёлль, его колдун и самые преданные ему воины, некоторые в серых плащах ульфхеднаров. Большинство уже не выказывало отчаянного желания драться. Они проиграли и понимали это. Я знал, что сам Скёлль не сдастся, он будет сражаться хотя бы ради того, чтобы воплотить пророчество Снорри — два короля должны умереть. Да, сегодня Скёлль проиграл, но он мог еще сохранить какое-то достоинство, выйти из поражения с честью.
И потому он отправился нас искать. Чтобы найти и убить.
Сигтрюгр присоединился ко мне в центре форта, на обширной квадратной площади перед самым крупным строением. Думаю, это было жилище римского командующего. Сигтрюгр расплылся в улыбке.
— Ну, как нога?
— Почти не гнется. А твоя рука?
— Онемела.
Он обернулся и нахмурился — воины начали кричать. Их рев становился громче, и это могло значить только одно — приближение Скёлля. Для норвежцев это было уже больше, чем состязание, это было зрелище.
Финан привел своих воинов на площадь и нахмурился, услышав крики.
— Они пьяны, — сказал он.
— Наверное. — Сигтрюгр смотрел в сторону переулка напротив. Все больше людей появлялось из тени, они вставали по краю площади.
— Он идет драться, как думаешь?
— Да, — сказал Сигтрюгр.
— И ты дашь мне сразиться с ним, — настаивал Финан.
— Нет, — сказал Сигтрюгр.
— Ты не можешь держать щит, король...
— Я дерусь мечом, — прервал его Сигтрюгр, — а не щитом.
— Стиорра! — сказал я, и оба посмотрели на меня. — Во имя моей дочери. Он мой.
— Нет, господин! — возразил Финан и в тот же миг на дальней стороне площади люди расступились, и мы увидели Скёлля и Снорри. Слепой колдун дергал Скёлля за руку и что-то тихо и настойчиво ему втолковывал. Казалось, Скёлль слушает, но затем он увидел нас, остановился и заткнул Снорри рот рукой, желая, чтобы тот замолчал. Он мельком взглянул на нас и очень медленно, с нарочитой осторожностью, вытащил меч — Серый Клык.
Возбужденные крики стихли. Зная, что все за ним наблюдают, Скёлль вышел на середину площади. Поверх новой кольчуги был наброшен просторный плащ из белого меха, сияющий шлем украшен золотой короной самопровозглашенного короля и увенчан волчьим хвостом. В правой руке Скёлль держал Серый Клык, а левой вел Снорри, и вдвоем они встали в центре кольца людей. Скёлль взглянул на Сигтрюгра, потом на меня.
— Кому мне отдать свой меч? — спросил он.
Все мы так удивились его готовности сдаться, что на миг умолкли, и никто не ответил. Я первым отошел от потрясения.
— Королю Сигтрюгру, конечно же.
— Мой король, — сказал цепляющийся за руку Скёлля Снорри. — Мой король!
Пустые глазницы колдуна были черны.
— Тихо, дружище. — Скёлль потрепал Снорри по плечу. Колдун, одетый в длинную и грязную белую мантию, дрожал. Он утратил волчий череп и выглядел потерянным, лишившись белой собачонки. — Всё будет хорошо, — сказал ему Скёлль и взглянул на Сигтрюгра. — Мне нужно выполнить одно дело до того, как я отдам тебе меч.
— Что за дело? — изумился Сигтрюгр.
— Лишь одно, — ответил Скёлль и мгновенно, отступив на шаг от Снорри, развернулся и сделал выпад Серым Клыком. Снорри этого не ожидал. На мгновение он испуганно застыл, а потом клинок Скёлля полоснул по его горлу. Скёлль дернул меч обратно и перерезал Снорри глотку до самого позвоночника. Длинные седые волосы и заплетенная в косы борода колдуна окрасились красным. Он не издал ни звука, просто свалился наземь — кучей крови, тряпья и волос. По рядам зрителей прокатился вздох изумления. Тело Снорри дернулось, кровь впиталась в землю, и он затих.
— Он потерпел неудачу, — произнес Скёлль. — А кому нужен колдун-неудачник?
— Дай мне свой меч, — холодно приказал Сигтрюгр.
Скёлль, казалось, оставшийся самым спокойным в Хибурге, кивнул в ответ.
— Разумеется. — Он левой рукой взял Серый Клык за клинок, почти возле рукояти, и пошел к Сигтрюгру. И я понял, в чем его коварный замысел. Скёлль правша, но меч взял в левую руку, рукоять оставил свободной, и его правая рука пуста. По пути с клинка упала капля крови. Скёлль улыбнулся.
— Ты победил, — сказал он Сигтрюгру, сделавшему шаг вперед, чтобы принять меч врага.
Скёлль схватился правой рукой за рукоять меча, и Серый Клык мелькнул в могучем замахе. Он бы перерубил единственную здоровую руку Сигтрюгра, если бы я, заметив, как Скёлль потянулся к рукояти меча, не шагнул к Сигтрюгру и не оттолкнул его с такой силой, что он повалился. А я тем же движением врезал Скёллю щитом и оттолкнул его. Он споткнулся и вместе с Сигтрюгром оказался на земле.
Я выхватил Вздох Змея, длинный клинок с шуршанием выскользнул из ножен.
— Он мой, — прокричал я, потому что и мой сын, и Финан рванулись к нам, а Сигтрюгр, оправившись от неожиданности, поднялся на ноги. Я шагнул вперед, не обращая внимания на боль в левой ноге, и пнул Скёлля мыском сапога. — Ты мой, — сказал я ему.
— Глупый старик, — прорычал он в ответ. Он еще лежал на земле, но замахнулся на меня Серым Клыком, однако попал лишь по железному ободу щита.
— Ты хочешь умереть прямо здесь? — спросил он.
— Здесь умрешь ты, — сказал я, шагнув назад, чтобы дать ему встать.
Помню, как я подумал, что Скёлль, возможно, прав — я глупец. У меня множество молодых и умелых мечников, они проворнее меня и, быть может, сильнее. Финан тоже стар, но до сих пор остается одним из лучших воинов Британии. Но ведь я — Утред Беббанбургский, мое имя и гордость требовали, чтобы я сам убил Скёлля. Я хотел убить его ради Стиорры. Ради дочери. Я вдруг вспомнил ее лицо, и гнев заставил пойти на глупость. Холодный гнев, подпитанный страхом. Скёлль был грозен и, поднявшись на ноги с окровавленным Серым Клыком в руке, выглядел очень внушительно.
— Крепче держи щит, старик, — усмехнулся он.
У него щита не было. Я опустил свой, открыв корпус, и отступил на шаг от Скёлля, как будто боялся его. Я подчеркнул свою хромоту. Моя кольчуга была разорвана, на левом бедре виднелась окровавленная повязка, и я хотел, чтобы Скёлль это заметил. Вздох Змея я опустил.
— Умирая, твоя дочь кричала, — сказал мне Скёлль.
Он кружил вправо, обходя меня с левой стороны.
— Я слышал, твой сын теперь пускает слюни, — ответил я. До меня не доходили новые вести о его сыне, которому я проломил череп, но похоже, я разбередил рану — Скёлль немедленно разъярился и сделал три быстрых шага в мою сторону. Я не двигался, считая его выпад уловкой, и он опять отступил, но продолжал обходить меня слева. Я поворачивался вслед за ним, отчаянно морщась, когда вес тела приходился на левую ногу. Зрение с этой стороны у меня по-прежнему расплывалось, но постепенно становилось лучше.
— А твой сын может говорить? — спросил я. — Или только хрюкает, как пердящая свинья?
Скёлль не ответил, но я видел, что мои слова его задели. А еще я видел, как он старается успокоиться и спланировать атаку, которая меня сокрушит.
— А дерьмо в кишках твой сын может удержать? — спросил я. — Или оно льется из него, как из пьяного козла?
— Ублюдок, — только и произнес он и рванулся ко мне.
Меч летел на меня слева, а я просто стоял, щит в левой руке, Вздох Змея — в правой. Удар был нацелен на мою левую ногу, но щит прикрыл меня, и удар не достиг цели. Серый Клык с силой врезался в металлический умбон щита, но не причинил ущерба. Удар был нанесен в гневе, что и сделало его бессмысленным, и Скёлль это понял. Он попытался отвести меч от моего щита и отступил назад, но я двинулся вслед за ним, сделал вид, что заношу Вздох Змея, и Скёлль шарахнулся, а я посмеялся над ним.
— Когда же ты начнешь схватку? — спросил я его.
Воины, толпившиеся по краям площади, подхватили мой смех, насмешки ранили гордость Скёлля. Он быстро и ожесточенно набросился на меня, опять замахнулся слева, но долгие годы практики довели движения до автоматизма, и мне не приходилось даже думать: я просто парировал удары щитом либо Вздохом Змея, а Скёлль рубил снова и снова. Я не пытался атаковать в ответ, лишь защищался и старался оценить его навыки. Я каждый день упражнялся с мечом, состязался с лучшими воинами, а Скёлль, хоть и быстр, и силен, владел мечом далеко не так хорошо, как Берг или Финан. После шести-семи мощных ударов он отступил.
— И это все, на что ты способен? — поинтересовался я.
— Ты трус, — рявкнул он. — Только трус сражается со щитом против того, у кого щита нет.
— Это ты советовал мне покрепче держать щит! — возразил я. — Но мне он не нужен. — Я отпустил рукоять, и тяжелый щит упал наземь. — Так лучше?
Вместо ответа он снова атаковал, и опять слева, правда, оба удара оказалось легко отразить. Потом он попробовал сделать быстрый выпад понизу, и я уклонился лишь потому, что отступил вправо. Серый Клык скользнул мне по поясу, проскрежетав по кольцам кольчуги, Скёлль дернул меч, словно собрался отсечь мне левую руку, но его вытянутой руке не хватило сил, и кольчуга остановила клинок. Я увернулся от удара и на шаг отступил.
— Если тебе нужен щит, — сказал я, — так возьми. Он твой.
Скёлль сделал пару шагов назад. Он тяжело дышал и глядел на меня из-под обода украшенного золотом шлема. Я уже оценил его навыки, а он оценил мои, и, должно быть, понял, что я пока не пошел в наступление. Наблюдатели начали подбадривать нас криками и приветствовали меня, даже те немногие, кто дрался на стороне Скёлля. Его боялись, а не любили, а теперь его внушавший ужас колдун был мертв, да и самому Скёллю недолго осталось. Он это понимал. Даже если он меня убьет, свою жизнь ему не спасти. Самое большее, на что он мог надеяться, это быстрая смерть и слава воина, одолевшего Утреда Беббанбургского.
Он перевел дух. Мы стояли в четырех-пяти шагах друг от друга. После его атаки я оказался ближе к южной стороне пощади, так что вернулся в центр, опять нарочито хромая. Скёлль, прищурившись, следил за мной, обеими руками взявшись за рукоять Серого Клыка. Я заметил его взгляд на мою ногу. Толпа зевак смолкла, но один воин, ульфхеднар, судя по серому плащу, призвал Скёлля меня убить.
— Прикончи этого старого засранца, господин! — выкрикнул он.
— Король! — поправил воина Скёлль, и мои люди принялись глумиться над ним.
— Король! — издевались они. — Король!
И тогда я шагнул вперед и поднял Вздох Змея, а Скёлль рванулся ко мне. Он по-волчьи завыл и вложил всю силу в замах, пытаясь пырнуть меня в левый бок. Только я следил за его глазами, заметил взгляд, брошенный на мой живот, и догадался, что этот могучий замах — ложный выпад. С неожиданным проворством, какого я в нем прежде не замечал, Скёлль развернул меч, и тот полетел уже не в диком рубящем ударе, а нацелился в мой правый бок, чтобы вынудить меня опереться на раненую левую ногу, если я попытаюсь уклониться. Так и вышло, но я разгадал уловку, а моя левая нога была не так уж слаба, как думал Скёлль, я уклонился влево и сделал ответный выпад.
Выпад Скёлля пропал втуне, а мой удар проткнул его кольчугу над нижним ребром. Вздох Змея разрубил кольца его кольчуги, порвал кожаную подкладку, сталь клинка царапнула, а потом разрубила кость. И когда меч вошел глубже, я его провернул. Лицо Скёлля исказилось от боли, он пытался вырваться, но я проворачивал и нажимал на меч, разрывая плоть и кости, а потом толкнул правым плечом, и Скёлль упал. Я выпустил Вздох Змея, и меч упал вместе с врагом. Скёлль попытался отмахнуться своим мечом, но я наступил на его правую руку, а другой ногой пнул в лицо. Враг дрожал, и Вздох Змея, все еще погруженный в тело, вздрагивал вместе с ним.
— Когда встретишься с норнами, — сказал я ему, — передай им мою благодарность.
А потом я выдернул Вздох Змея, Скёлль взвыл от боли, содрогнулся, и через прореху в кольчуге хлынула кровь. Я поднес к горлу Скёлля острие окровавленного меча.
— Мой король! — окликнул я Сигтрюгра.
— Лорд Утред?
— Желаешь прикончить ублюдка, убившего твою жену?
Я услышал, как Сигтрюгр вытащил меч. Скёлль, слабея, смотрел на меня снизу вверх. Когда Сигтрюгр поднял клинок, глаза Скёлля широко распахнулись.
— Погоди, — попросил я Сигтрюгра, а потом нагнулся и вырвал Серый Клык из рук Скёлля. Меч я бросил Финану. — Это за мою дочь.
— Нет! — выкрикнул Скёлль. — Прошу тебя, нет! Дай мне меч!
И Сигтрюгр ударил.
И этим ударом отправил Скёлля в Нифльхейм, на пир Пожирателю трупов.
Стиорра отомщена.

Каждый день я думаю о своей дочери. Я смотрю, как растут ее дети, и горюю о том, что ей не увидеть, как они повзрослеют. Я рассказываю им о матери, и временами, когда говорю о ней, слезы блестят на моих глазах. Волны накатывают на длинный берег у Беббанбурга, с бурного моря приходит ветер, и я знаю, что она где-то там, в другой жизни. Не в Нифльхейме и не на христианских небесах, просто где-то там, далеко. Иеремия говорит, что есть благословенное место для язычников, долина с мягкими травами и прозрачными реками.
— Она счастлива там, господин, — говорит он мне, и я стараюсь уверить себя, что он не безумен и говорит правду. Сам Иеремия теперь и шагу не ступит без белой собачонки, он зовет псину Искариотом. — Как Иуду, господин, как того, кто предал своего господина.
Очищенный череп Скёлля и волчий череп Снорри я добавил к другим в нишах каменной кладки беббанбургских ворот Черепа. Их слепые глазницы смотрят на юг, туда, где когда-нибудь соберутся враги Нортумбрии. Норвежцы поселились в Кумбраланде, но принесли клятвы верности Сигтрюгру. Он король всей Нортумбрии, но Эгиль Скаллагриммрсон, в котором я нашел отличного товарища, твердит, что норвежцам нельзя доверять.
— А могу ли я доверять тебе? — спросил я.
— Конечно, нет.
— Но я доверяю.
— Это потому, господин, что ты глупец. Но я поэт, а поэты любят глупцов.
Я отдал Эгилю и его брату хорошие земли к северу от Беббанбурга. Они принесли мне присягу, потому что, по словам Эгиля, я спас жизнь его младшего брата.
— Мы сдержим свои клятвы, господин, — обещал он мне, когда мы скакали из Хибурга домой. — Хотя на Берга мне плевать. Он такой уродливый!
Я засмеялся. Берг был симпатичным малым, а Эгиль — уродливым, но женщины липли к нему, как мухи на кровь, и скоро в Беббанбурге родятся детишки с ушами как у летучей мыши и подбородками, похожими на нос корабля.
Все так же бьются о берег волны и дует ветер, и я знаю, что однажды по прибрежной дороге проскачет всадник и принесет мне издалека весть о том, что король умер и настало время исполнить клятву.
Wyrd bið ful āræd.

Историческая справка

После смерти Этельфлед в Мерсии вспыхнули беспорядки, хотя осада Честера вымышлена. Этельфлед хотела, чтобы ее наследницей стала дочь Эльфвинн, но брат Этельфлед, король Эдуард Уэссекский, быстро поместил Эльфвинн в монастырь и забрал трон Мерсии. К тому времени он расстался со второй женой (если считать, что первым был короткий брак с матерью Этельстана) и женился на Эдгиве, родившей ему новых сыновей, то есть очередных претендентов на престол.
У Этельстана действительно была сестра-близнец Эдгита, и она вышла замуж за Сигтрюгра. Признаюсь, что испытываю некоторые сожаления за убийство вымышленной Стиорры, но ее смерть была необходима, чтобы поставить Эдгиту на положенное место королевы Нортумбрии. Эта страна, еще независимая, страдала от норвежских поселенцев западного побережья. Скёлль — вымышленный персонаж, а Ингилмундр и братья Эгиль и Торольф Скаллагриммрсоны — нет. Хибург — это замок Уитли в Нортумберленде, и описанная битва полностью вымышлена.
Замок Уитли (известный также как Эпиакум) — это самый высокогорный форт, построенный в Британии римлянами, он находится севернее Алстона, неподалеку от Кирко (а еще до него можно добраться, следуя по тропе с чудесным названием «Чайная тропа Исаака»). От форта остались только земляные стены и множество рвов, которые выкопали римляне для защиты крепостных валов. Все римские форты строились по определенной схеме, ее иногда называют «игральной картой», потому что форма римских фортов на нее похожа, но, чтобы втиснуть замок Уитли на высокий выступ, римляне сжали «игральную карту» в ромбовидную фигуру, и это, помимо многочисленных рвов, тоже делает замок Уитли уникальным. Форт, несомненно, построили для защиты свинцовых и серебряных рудников на прилегающих холмах.
Фрагменты поэмы в десятой главе сочинил я сам, но попытался имитировать староанглийскую поэзию, а в одиннадцатой и двенадцатой главах приведены вольные переводы существующих поэм. Первая, в одиннадцатой главе («Плач войны гремел»), и вторая («Раздался стук щитов в бою») — из «Битвы при Молдоне», где описывается поражение саксов от викингов в 991 году, через семьдесят лет после вымышленной битвы в романе. Третья («Шли только вперед»), вероятно, написана раньше, это два куска из «Финнсбургского фрагмента», то есть, как подсказывает название, все, что осталось от длинной поэмы.
Оставшиеся фрагменты известны только по копии семнадцатого столетия, также ныне утраченной, в ней описывается битва за осажденный дом. Первый фрагмент в двенадцатой главе («Много воинов в падаль превратив») — из очень короткой поэмы о битве при Брунанбурге, которая цитируется в Англо-саксонских хрониках за 937 год. Вместо перевода я адаптировал версию Альфреда Теннисона, опубликованную в 1880 году в сборнике «Баллады и другие стихи». Второй («Так поднимите стену ивовых щитов») и третий («Всемогущий Господь») — из поэмы «Юдифь», в которой рассказывается древняя история из неканонической Книги Юдифи, где эта женщина обезглавила ассирийского генерала Олоферна. Поэма, вероятно, была написана в девятом веке, и хотя место ее действия — Израиль, описание битвы (и многое другое) — явно англо-саксонское.
Пророчество Снорри о датчанах и объединенных силах саксов сбудется, но только в 1016 году, уже не при жизни Утреда. История о том, как его семья потеряла Беббанбург, прекрасно рассказана в книге Ричарда Флетчера «Кровавая вражда: убийство и месть в англо-саксонской Англии» (2004 г.). В шестой главе я упоминаю отца Оду, священника-датчанина, и говорю о том, что он стал епископом. Это не фантазия. Родители Оды были датчанами и приплыли в Британию, судя по всему, вместе с Уббой, поселившись в Восточной Англии. Оду обратили в христианство, он стал священником, и в 920-х годах его назначили епископом Рамсбери. Его история на этом не заканчивается, в 941 году он был рукоположен в сан архиепископа Кентерберийского и стал первым датчанином, возглавившим церковь в Англии.
В молодости Ода, вероятно, был священником при дворе Этельхельма-старшего, но со временем стал сторонником Этельстана, чьим главным соперником в борьбе за трон и в самом деле был Этельвирд, сын дочери Этельхельма-старшего. Соперничество между Этельвирдом и Этельстаном — это тема для другого романа. Король Эдуард Уэссекский, называвший себя королем англо-саксов и известный под именем Эдуард Старший, остался в тени и отца, и преемника, но многое сделал для объединения территорий, которые станут Англией. Он унаследовал от отца Уэссекс, покорил управляемую датчанами Восточную Англию и после смерти своей сестры Этельфлед присоединил Мерсию. Осталась только Нортумбрия. И неважно, что объединение Англии совершили западные саксы, они двигались с юга на север, и кто бы ни унаследовал трон Уэссекса, он неизбежно унаследовал бы и честолюбивую мечту об объединении, к которому так стремился король Альфред.
«Война волка» разворачивается в начале 920-х годов. Утред, хотя и родился саксом (его мать была из саксов, а отец — англом, но в романе я обычно их объединяю), считает себя нортумбрийцем. Его удивляет слово «английский», но это слово обретет реальное значение еще во время его долгой жизни.
Инглаланда, Англии, еще не существует, хотя ее рождение в крови, резне и кошмаре уже близко.
Но это тоже история для другого романа.